Лето Господне

Оно пришло, после ночной метели, в морозе, в солнце. У меня защипало пальцы в пуховых варежках и заломило ноги в заячьих сапожках, пока шел от обедни к дому, а они уже подбираются: скрып-скрып-скрып. Вот уж кто-то шмыгнул в ворота, не Пискун ли?Приходят “со всех концов”. Проходят с черного хода, крадучись. Я украдкой сбегаю в кухню. Широкая печь пылает. Какие запахи! Пахнет мясными пирогами, жирными щами со свининой, гусем и поросенком с кашей... – после поста так сладко. Это густые запахи Рождества, домашние. Священные – в церкви были. В льдинках искристых окон плющится колко солнце. И все-то праздничное, на кухне даже: на полу новые рогожи, добела выскоблены лавки, блещет сосновый стол, выбелен потолок и стены, у двери вороха соломы – не дуло чтобы. Жарко, светло и сытно.А вот и Пискун, на лавке, у лохани. На нем плисовая кофта, ситцевые розовые брюки, бархатные, дамские сапожки. Уши обвязаны платочком, и так туго, что рыжая бородка торчит прямо, словно она сломалась. Уши у него отмерзли, – “собаки их объели”, – когда спал на снегу зачем-то. Он, должно быть, и голос отморозил: пищит, как пищат мышата. Всем его очень жалко. Даже кучер его жалеет:– Пискун ты. Пискун... пропащая твоя головушка!Он сидит тихо-тихо и ест пирожок над горстью, чтобы не пропали крошки.– А Пискун кто? – спрашивал я у няни.– Был человек, а теперь Пискун стал.

Из рюмочек будешь допивать, вот и будешь Пискун.Рядом с ним сидит плотник Семен, безрукий. Когда-то качели ставил. Он хорошо одет: в черном хорошем полушубке, с вышивкой на груди, как елочка, в розовых с белым валенках. В целой руке у него кулечек с еловыми свежими кирпичиками: мне подарок. Правый рукав у полушубка набит мочалой, – он охотно дает пощупать, – стянут натуго ремешком, – “так, для тепла пристроил!” – похож на большую колбасу. Руку у него “Антон съел”.– Какой Антон?– А такой. Доктор смеялся так: зовется “Антон огонь”.Ему завидуют: хорошо живет, от хозяина красную в месяц получает, в монастырь даже собирается на спокой.Дальше – бледная женщина с узелком, в тальме с висюльками, худящая, страшная, как смерть. На коленях у ней мальчишка, в пальтишке с якорьками, в серенькой шапочке ушастой, в вязаных красных рукавичках. На его синих щечках розовые полоски с грязью, в руке дымящийся пирожок, на который он только смотрит, в другой – розовый слюнявый пряник. Должно быть, от пряника полоски. Кухарка Марьюшка трогает его мокрый носик, жалостливо так смотрит и дает куриную лапку; но взять не во что, и бледная женщина, которая почему-то плачет, сует лапку ему в кармашек.– Чего уж убиваться-то так, нехорошо... праздник такой!.. – жалеет ее кухарка. – Господь милостив, не оставит.Мужа у ней задавило на чугунке, кондуктора. Но Господь милостив, на сиротскую долю посылает.

Жалеет и Семен, безрукий:– Господь и на каждую птицу посылает вон, – говорит он ласково и смотрит на свой рукав, – а ты все-таки человеческая душа, и мальчишечка у тебя, да... Вон, руки нет, а... сыт, обут, одет, дай Бог каждому. Тут плакать не годится, как же так?.. Господь на землю пришел, не годится.Его все слушают. Говорят, он из Писания знает, в монахи подается.Все больше и больше их. Разные старички, старушки, – подходят и подходят. Заглядывает порой Василь-Василич, справляется:– Кровельщик-то не приходил, Глухой? Верно, значит, что помер, за трешницей своей не пришел. Сколько вас тут... десять, пятнадцать... осьмнадцать душ, так.– Зачем – помер! – говорит Семен. – Его племянник в деревню выписал, трактир открыл... для порядку выписал.Входит похожий на монаха, в суконном колпаке, с посохом, сивая борода в сосульках. Колпака не снимает, начинает закрещивать все углы и для чего-то дует – “выдувает нечистого”? Глаза у него рыжие, огнистые. Он страшно кричит на всех:– Что-о, жрать пришли?! А крещение огнем примаете?.. Сказал Бог нечестивым: “извергну нечистоту и попалю!” Вззы!.. – взмахивает он посохом и страшно вонзает в пол, будто сам Иван Грозный, как в книжечке.Все перед ним встают, ждут от него чего-то. Шепчет испуганно кухарка, крестится:– Ох, милостивец... чегой-то скажет!..– Не скажу! – кричит на нее монах.

– Где твои пироги?– Сейчас скажет, гляди-ка, – говорит, толкая меня, Семен.Марьюшка дает два больших пирога монаху, кланяется и крестится. Монах швыряет пирогами, одним запускает в женщину с мальчиком, другим – за печку и кричит неподобным голосом:– Будут пироги – на всех будут сапоги! Аминь.Опять закрещивает и начинает петь “Рождество Твое, Христе Боже наш”. Ему все кланяются, и он садится под образа. Кричит, будто по-петушиному:– Кури-коко тата, я сирота, я сирота!..Его начинают угощать. Кучер Антипушка ставит ему бутылочку, – “с морозцу-то, Леня, промахни!” Монах и бутылку крестит. И все довольны. Слышу – шепчут между собой:– Ласковый нонче, угощение сразу принял... К благополучию, знать. У кого не примет – то ли хозяину помереть, то ли еще чего.– А поросятина где? – страшно кричит монах. – Я пощусь-пощусь, да и отощусь! Думаете, чего... судаки ваши святей, что ли, поросятины? Одна загадка. Апостол Петр и змею, и лягушку ел, с неба подавали. В церкви не бываете – ничего и не понимаете. Бззы!..И мне, и всем делается страшно. Монах видит меня и так закатывает глаза, что только одни белки. Потом смеется и крестит мелкими крестиками. Вбегает Василь-Василич:– Опять Леня пожаловал? Я тебе раз сказал!.. – грозит он монаху пальцем, – духу чтоб твоего не было на дворе!– Я не на дворе, а на еловой коре!

– крестит его монах, – а завтра буду на горе!– Опять в “Титах” будешь, как намедни... отсидел три месяца?..– И сидел, да не поседел, а ты вон скоро белей савана будешь, сам царь Давыд сказал в книгах! – ерзая, говорит монах. – Христос ныне рождается на муки... и в темницу возьмут, и на Кресте разопнут, и в третий день воскреснет!– Что уж, Василь-Василич, человека утеснять... – говорит Семен, – каждый отсидеть может. Ты вон сидел, как свайщика Игната придавило, за неосторожность. Так и каждому.– Наверх лучше не доступай! – говорит Василь-Василич, – все равно до хозяина не допущу, терпеть не может шатунов.– Это уж как Господь дозволит, а ты против Его воли... вззы! – говорит монах. – Судьба каждого человека – тонкий волосок, петушиный голосок!Василь-Василич сердито машет и уходит. И все довольны.Вижу свою кормилицу. Она еще все красавица-румянка. Она в бархатной пышной кофте, в ковровом платке с цветами. Сидит и плачет. Почему она все плачет? Рассказывает – и плачет-причитает. Что у ней сын мошенник? И кто-то “пачпорта не дает”, а ей богатое место вышло. Ее жалеют, советуют:– Ты, Настюша, прошение строгое напиши и к губернатору самому подай... так не годится утеснять, хошь муж-размуж!Монах приглядывается к Насте, стучит посохом и кричит:– Репка, не люби крепка! Смой грехи, смой грехи!..Всем делается страшно. Настя всплескивает руками, как будто на икону.– Да что ты, батюшка...

да какие же я грехи..?– У всех грехи... У кого ку-рочки, а у тебя пе-ту-хи-и!..Кормилица бледнеет. Кухарка вскрикивает – ах, батюшки! и падает головою в фартук. Все шепчутся. Антипушка строго качает головой.– Для Христова Праздника – всем прощенье! – благословляет монах всю кухню.И все довольны.Скрипит промерзшая дверь, и входит человек, которого называют “Подбитый Барин”. Он высокого роста, одет в летнее пальтецо, такое узкое, что между пуговиц распирает, и видно ситцевую под ним рубашку. Пальтецо до того засалено, что блестит. На голове у барина фуражка с красным околышем, с дорванным козырьком, который дрожит над носом. На ногах дамские ботинки, так называемые – прюнелевые, для танцев, и до того тонки, что видно горбушки пальцев, как они ерзают там с мороза. Барин глядит свысока на кухню, потягивает, морщась, носом, ежится вдруг и начинает быстро крутить ладонями.– Вввахх... хха-хаа... – всхрипывает он, я слышу, и начинает с удушьем кашлять. – Ммарроз... вввахх-хха-хха!..Прислоняется к печке, топчется и начинает насвистывать “Стрелочка”. Я хорошо вижу его синеватый нос, черные усы хвостами и водянистые выпуклые глаза.– Свистать-то, будто, и не годится, барин... чай, у нас образа висят! – говорит укоризненно Марьюшка.– Птица какая прилетела...