Лето Господне

Ты, может, чего чуешь? И как Бушуй завоет, все боишься. А сон-то, видать, про крестик?.. про Мартына-то-покойника говорил. Ушли они с папашенькой, а Василь-Василич... “как нам теперь без хозяина-то?” – я все помню. – И не мог больше говорить, страшно стало. – И все цветы у нас расцвели... и “страшный змеиный цвет”!..А он уже распустился. Все со страхом смотрели на него, какое синее жало из пасти свесилось, острое, тонкое, вот ужалит. И горьким миндалем будто отдает... – “горько будет”!– Молиться надо, вот что, – говорит Горкин и крестится. – Так вот и молись: “Господи милосливый, да будет воля Твоя... нам, сиротам, на утешение воздвигни папашеньку от одра болезни”. И как Господь даст – так и покорись. А чего от меня слыхал... все вон в памятку себе метишь... – ни-кому не сказывай, не надо расстраивать до времени:Так и не успокоил. Глядим – и последняя кувырнулась, любимица наша “Галочка”. А совсем недавно как весело-то вертелась в небе!..Весь вечер скучный я был, и в “извощиков” не играл с Колей, на грифельной доске которые по числам крутятся, – сказал, голова болит.Привозили Царицу Небесную “Иверскую”, все комнаты святили и калачиков с ситничками нищим раздавали, чтобы лучше молились за болящего. Курили уксусом с мяткой: больного выдвигали на диван в залу и окуривали густо кабинет. Приносили от Казанской Спасителя и “Матушку Казанскую”.

Приглашали с Никольской чудотворную икону Николая-Чудотворца. Бедные и убогие приносили пузыречки маслица от мощей, монашки привозили Артос, – принять натощак кусочек. И не было отцу лучше. Каждый день приезжал Клин, а через день доктор Хандриков. Этот был веселей Клипа, шутил, говорил отцу:– И вы помогайте нам, говорите себе – “хочу выздороветь!” – и пойдет на лад.Отец и сказал ему:– Воля Божия. А вы знаете мою болезнь, что у меня? Вот видите... как же лечить-то? Я больше пуда всяких порошков проглотил, а все хуже.Тогда третьего доктора позвали, самого знаменитого, Захарьина. Он такой был чудак, с великой славы, что ставили ему кресло на лестнице, на площадке, и на столике коробку шоколадных конфет Абрикосова С-вья. Скушает две-три, а коробку ему в коляску.И вот, все три доктора собрались в кабинете больного, а двери затворили. Сидели долго, а как вышли, то впереди шел знаменитый, худой и строгий, и так строго на нас глазами, будто мы виноваты, а его беспокоят. За ним, смирные такие, Клин и Хандриков. Он строго так на них, костяным пальцем, – я из-за двери видел. И затворились в гостиной. Им туда чаю подали и дорогих закусок: икры зернистой, коробку омаров, особенных сардинок, “царских”, с золотым ярлыком, и всего, что требуется, и всякие бутылки и графинчик, – Хапдриков всегда рюмочку-другую принимал, – для просвежения мозгов. А мы за дверью подслушивали.

Но только они не все по-нашему говорили, а на “тайном” языке, докторовом. Это называется “кон-силиум”.А знаменитый доктор, говорили у нас, – прямо, чудеса творит. Одна богатая купчиха, с Ордынки, пять лет с постели не вставала, ни рукой, ни ногой не шевелила. Уж чего-чего не пробовали – никаких денег не жалели. Решили этого строгого позвать, а то боялись. А потому боялись, что как он чего скажет, так тому и быть. Скажет – помрет, не стану лечить, ну, и конец, помрет обязательно. Вот и боялись, как закона. Думали-думали – позвали, уж один конец. Приехал – страху на всех нагнал. Две минутки только с больной посидел, вышел строгий-то-расстрогий! – и пальцем погрозился на всех. Велел огромадный таз медный принести с ледяной водой и опять строго погрозился, чтобы отнюдь ничего не сказывать больной купчихе. А купец и спрашивает его, шепотком, смиренно: “уж развяжите душу, ваше высокопревосходительство, уж к одному концу: помрет моя супруга?” – “Обязательно, говорит, помрет... как и мы с вами”. Ну, пошутил... И говорит: “сейчас, говорит, увидите, как она помирать будет”. И пальцем, стро-го. Сжевал конфетку и велел кровать с купчихой головами к двери поставить, а двери чтобы настежь. “Для воздуху”, – говорит. А купчихе сказал: “а вы ти-хо лежите, подремите, а мы с вашим супругом в кабинете чайку попьем, и я ему скажу, как вас вылечить...

вы обязательно у нас запляшете!” – и пальцем на нее, но не строго, а даже очень любезно, понравилась она ему, очень красивая! А та в слезы: “где уж мне плясать, по комнатам бы пройтись, на деток поглядеть”. – “А я вам говорю раз навсегда!..” – закричал прямо на нее, и она со страху руками лицо закрыла! – все так и задивились, а то и рукой не шевелила. – “Будете у меня плясать!..” И пошел в залу. А там весь-то стол шоколадными конфетами уставлен, самыми лучшими, от Абрикосова С-вья, с кусочками ананаса на кружевной бумажке сверху и щипчиками золотенькими. Ту-другую опробовал, стаканчик чайку с ромком принял, икорки зернистой на сухарике пожевал... – ему докладывают, что больная заснула словно. – Этого, говорит, только мне и надо. И Боже вас упаси зашуметь!..” – и загрозился – мухи не стало слышно. Вызвал молодца покрепче, велел ему таз тот ледяной взять и поманил за собой. Подошел к головам больной и молодцу слова два шепнул. Тот поднял таз, – да ка-ак, со всего-то маху, об пол гро-хнет!.. – дак купчиха-то как ахнет на весь дом, скок с постели, в чем была, – и ну плясать!.. Грохоту-звону перепугалась, да ледяные брызги-то на нее, а она пригрезилась-задремала... – “Ну, вот, – говорит, – и проздравляю вас, выздоровели! теперь и без тазу будете плясать”. Съел конфетку, получил, что полагается, большие тыщи... и поехал себе домой.

А из коляски опять на всех пальцем погрозился, очень стро-гой. И выздоровела купчиха, скоро на свадьбе дочки так-то отплясывала!..Долго сидели доктора в гостиной. Говорил только строгий, будто отчитывал. Потом матушку туда позвали. Строгий ей и сказал, что вылечить нельзя, а если и операцию сделать, голову открыть и вырезать неподходящее что под костью, или кровь свернулась, от сильного ушиба, то навряд больной выживет. – “Мы, – говорит, – тут пока в потемках, наука еще не дошла”. А если и выживет, то, может случиться, что и не в себе будет. Матушку другие доктора под руки вывели и капель дали. А строгий вышел, так вот развел руками и сказал сердито: “я не чудотворец, молитесь Богу”. И уехал. А конфеты ему в коляску положили.Доктора после сказали матушке, что теперь начнется самое тяжелое, – строгий им так сказал: станет слепнуть, а там и язык отнимется, – “и тогда все кончится”. Сказали не сразу, а когда отец начал плохо видеть. Приехал матушкин брат, ученый, все он законы знал. Подумали – и решили не мучить больного, не резать в голове, наука еще не дошла лечить такое, из десятка девять под ножом кончаются, а и выживет – разум потерять может, и себе, и другим на муку. И доктора сказали, – были я еще, разные, – “положитесь на волю Божию”.Больного передвинули из кабинета в спальню, так на диване он и лежал.

Поставили зеленые ширмы, повесили на окнах плотные занавески, – больно было глазам от света.Пришла из бань сторожиха-банщица Анна Ивановна, которую всегда отличал отец, говорил – “вся-то, Аннушка, чистая ты, вся светлая”. Она была совсем молоденькая, приятная, с лица белая-белая, высокая, ласковая. Ходила очень чисто, в белом платочке и светлом ситце. Муж ее был в солдатах, особенных, “гвардейских”. Она была очень добрая, тихая; говорила певучим голосом, не спеша, как-то раздумчиво. Горкин ее уважал за примерное поведение и богомольность. От нее – говорила Сонечка – “будто тихий свет”. Когда она проходила близко – пахло приятной свежестью, чистым ситцем, березкой, – свежим и легким “банным”. Говорили, что она “несет горе неутешное”: первенький у ней помер, по третьему годочку, забыть не может, а горя не показывает, не плачет.Помню, было это на Петров День.Приехали родные, обедали в саду, чтобы больного не тревожить. И в саду-то говорили тихо. Приходит Маша и говорит, что пришла Анна Ивановна, хочет что-то сказать, а в сад идти не хочет. Я побежал за матушкой: любил, когда приходит Анна Ивановна. Она приходила, когда из бань приносили “большую стирку”. И всегда приносила нам чего-нибудь деревенского: то охапку гороховой зелени со стручками, то аржаных лепешек, сухой лесной малины... И теперь принесла гостинчику: лукошко свежего горошку и пучок бобов.