Лето Господне

крынкинская клубника, рапжарейная. Сергей Иваныч, притомились маненько... здоровьица пошли вам Господь! так уважили – не сказать. А про Петров День не забудь-те-с... в трубу мою все крестики-кумполочки, все колокола и башни, и палаты, и дворцы!..У всех нас так и гудело в ушах от крика. В Нескучный не заезжали, что-то устал отец, стал дремать. Сказал только – "в другой раз... в голове шумит от крика”. Да как и не шуметь: сколько всего видали, сколько всего слыхали, а у Крынкина не человеческий голос, а живая труба... а галдарейка у него гулкая, досчатая, сухая, дребезжучая... Горкин говорил – “и у меня в голове шумит, все – гу-гу-гу... гу-гу-гу... и здорового-то сморит”.И мне что-то задремалось: с шампанского ли шипучего, или пролеткой укачало. Остался в дремотной памяти милый голос:“Это – Матушка-Москва”.

Серебряный сундучок

Отцу гораздо лучше: и не тошнится, и голова не болит, не кружится; только, иногда, “мушки” в глазах, мешают. И спит лучше. А в тот день, как в бани ездили, он после обеда задремал, за столом еще, и спал без просыпу до утра. Это живая вода так помогла, кровь разогнала. Клин вечером приехал, узнал, что и поел хорошо, а теперь крепко почивает, не велел и будить, а только “Живчика” в руке пощупал, как кровь в жилку потукивает. Велел только успокоительную микстуру давать, как раньше.Утром отец встал здоровый, хотел даже соловьев купать, но мы ему не дали, а то опять голова закружится. Он на нас посерчал – “много вас, докторов, закиснешь с вами!” – а все-таки покорился. А через день, слышим, вдруг из сеней кричит – “оседлать Кавказку!” на стройки ехать. А тут как раз Клин, – и не дозволил, а то и лечить не станет. Отец даже обиделся на него:– И воздухом подышать не позволяете? да я закисну... я привык при делах, куча у меня делов!А Клин и говорит:– Немножко спокою, а дела не уйдут. Можете по......... на коляске, прогуляйте на один – на другой часик. Только нельзя трясти, ваши мозги не вошли в спокойствие от сотрясения.Снял с головы обвязку, совсем зажило.– Если еще две недельки не будет кружиться в голове, можно и дела.А гости опять стали донимать, с выздоровлением поздравлять.

Отец уж сердиться стал, – "у меня от их трескотни опять голова кружится!” – и велел собираться всем на Воробьевку, воздухом подышать, чайку попить у Крынкина, – от него с высоты всю Москву видать.– Угощу вас клубникой паровой, “крынкинской”, а оттуда и в Нескушный заедем, давно не был. Покажу вам одно местечко, любимое мое, а потом у чайниц чайку попьем и закусим... гулять – так гулять!Послали к Егорову взять по записке, чего для гулянья полагается: сырку, колбасы с языком, балычку, икорки, свежих огурчиков, мармеладцу, лимончика... Сварили два десятка яиц вкрутую, да у чайниц возьмем печеных, – хорошо на воздухе печеное яичко съесть, буренькое совсем.С папашенькой на гулянье, такая радость! В кои-то веки с ним, а то он все по делам, по рощам... А тут, все вместе, на двух пролетках, и Горкин с нами, – отец без него теперь не может. Все одеваются по-майски, я – в русской парусиновой рубашке, в елочках-петушках. Беру с собой кнутик со свисточком, всю дорогу буду свистеть, пока не надоем.У Крынкина встречают нас парадно: сам Крынкин и все половые-молодчики. Он ведет вас на чистую половину, на гадларейку, у самого обрыва, на высоте, откуда – вся-то Москва, как на ладоньке. Огромный Крынкин стал еще громчей, чем в прошедшем году, когда мы с Горкиным ездили за березками под Троицу и заезжали сюда на Москву смотреть.– Господи, осветили, Сергей Иванович!...

А уж мы-то как горевала, узнамши-то!.. Да ка-ак же так?!. да с кем же нам жить-то будет, ежели такой человек – и досмерти разбимшись?!... – кричит Крынкин, всплескивая, как в ужасе, руками, огромными, как оглобли. – Да, ведь, нонеча правильные-то люди... днем с огнем не найтить!. Уж так возрадовались... Василь-Василич намеднись завернул, кричит: “выправился наш Сергей Иваныч, со студеной окачки восстановился!” Мы с ним сейчас махоньку мушку и раздавили, за Сергей Иваныча, быть здоровым! Да как же не выпить-то-с, а?! да к чему уж тогда вся эта канитель-мура, суета-то вся эта самая-с, ежели такой человек – и!.. Да рази когда может Крынкин забыть, как вы его из низкого праха подняли-укрепили?!. Весь мой “крынкинский рай” заново перетряхнул на ваш кредитец, могу теперь и самого хозяина Матушки-Москвы нашей, его высокопревосходительство генерала и губернатора князя Владимира Андреевича Долгорукова принять-с. Я им так и доложил-с: “Ваше Сиятельство! ежели б да не Сергей Иваныч!..” Да что тут толковать-с, извольте на Москву-Матушку полюбоваться!Мы смотрим на Москву и в распахнутые окна галдарейки, и через разноцветные стекла – голубые, пунцовые, золотые... – золотая Москва всех лучше.Москва в туманце, и в нем золотые искры крестов и куполов. Отец смотрит на родную свою Москву, долго смотрит... В широкие окна веет душистой свежестью, Москва-рекой, раздольем далей.

Говорят, – сиренью это, свербикой горьковатой, чем-то еще, привольным.– У меня воздух особый здесь, “крынкинский" -с!.. – гремит Крынкин. – А вот, пожалте-с в июнь-месяце... – ну, живой-то-живой клубникой! Со всех полей-огородов тянет, с-под Девичьего... – и все ко мне. А с Москва-реки – раками живыми, а из куфни варе-ным-с, понятно... ря-бчиками, цыплятками паровыми, ушкой стерляжьей-с с расстегайчиками-с... А чем потчевать, приказать изволите-с?.. как так – ничем?!. не обижайте-с. А так скажите-с: “Степан Васильевич Крынкин! птичьего молока, сей минут!” Для Сергей Иваныча... – с-под земи до-стану, со дна кеян-моря вытяну-с!..Он так гремит, – не хуже Кашина. И большой такой же, но веселый. Он рад, что хоть “крынкинской” паровой клубники удостоят опробовать. И вот, несут на серебряном подносе, на кленовых листьях, груду веток спелой крупнеющей клубники... – ну, красота!– Сами их сиятельство князь Владимир Андреич Долгоруков изволили хвалить и щиколатными конфектами собственноручно угощали-с... завсегда изволят ездить с конфехтами.– И что ты, Крынкин, с жилеткой своей и рубахой не расстаешься, – говорит отец. – Пора бы и сюртук завести, капиталистом становишься.– Сергей Иваныч! Да разве мне сюртучок прибавит чести?! Хошь и в сюртучке – ну, кто я?! все воробьевский мужик-с. Вон, господин Лентовский, природный барин... они и в поддевочке щеголяют, а все видать, что барин...

Попа и в рогоже знают. Намедни Иван Егорович Забелин были... во-от ощасливили! Изволите знать-с? Вон как, и книжечку, их имеете, про Матушку-Москву нашу? И я почиттываю маненько-с. Поглядели на меня – и говорят-с: “ты, Крынкин... сло-но-фил!” В самый, сказать, корень врезали-с! – “Да, – говорю, – достохвальный наш Иван Егорович! по вашему про-меру... так слоно-филом и останусь по гроб жизни!” Потрепали по плечу.– И что ты, братец, в глаза пылишь? – смеясь, говорит отец, – Изнаночку покажи-ка.– Сергей Иваныч! – кричит, всплескивая руками, Крынкин, – Ну, кажинное-то словечко ваше... – как навырез! так в рамочку и просится! Так и поставлю в рамочку – и на стенку-с!..Так они шутят весело.И что же еще случилось!..Отец смотрит на Москву, долго-долго. И будто говорит сам с собой:– А там... Донской монастырь, розовый... А вон, Казанская наша... а то – Данилов... Симонов... Сухарева башня.Подходит Горкин, и начинают оба показывать друг дружке. А Крынкин гудит над ними. Я сую между ними голову, смотрю на Москву и слушаю:– А Кремль-то наш... ах, хорош! – говорит отец, – Успенский, Архангельский... А где же Чудов?.. что-то не различу?... Панкратыч, Чудов разберешь?..– А как же, очень слободно отличаю, розовеет-то... к Иван-Великому-то, главки сини!..– Что за... что-то не различу я... а раньше видал отчетливо. Мелькается чуть...

или глаза ослабли?..– А вот, Сергей Иваныч, на Петров День пожаловать извольте-с... – так все увидите! – кричит Крынкин. – Муха на Успенский села – и ту разберете-с!Смеется Крынкин? в такую далищу – му-ху увидать! Но он, оказывается, взаправду это. Говорит, что один дошлый человек, газетчик, присоветовал ему поставить на галдарейке трубу, в какую на звезды глядят-считают.– Сразу я смекнул: в самую он, ведь, точку попал? По всей-то Москве слава загремит: у Крынкина на Воробьевке – тру-ба! востроломы вот на звезды смотрят! И повалят к Крынкину еще пуще. Востроломы, сказывают, на месяце даже видят, как извощики по мостовым катают! – выкрикивает он, хитро сощурив глаз. – Дак как же-с на Успенском-то муху не разобрать? Да не то, что муху... а бло-ху на лысине у чудовского монаха различу! Поехал на Кузнецкий, к самому Швабе... бывают они у Крыикина, пиво трехгорное уважают. Потолковали, то-се... – “будет тебе труба!” – говорят, “с кого полторы, а с Крынкипа за пятьсот!”. Понятно, и Крынкин им уважение на пивке. Вот-с, на самый на Петров День освящение трубы будет. И в “Ведомостях” раззвонят, у меня все налажено. Хорошо бы преосвященного... стече-ние-то какое будет!..Горкин говорит, что... как же так, преосвященного – и в трактир! Этого не показано.– Как-так, не показано? – вскрикивает Крынкин, дребезгом даже задрожало в стеклах. – На святыню-то смотреть – не показано?!