Страница 100 из 120
Я перед ними на скамеечке.– С Богом, Гаврила.Крестится на небо, и все крестятся. Снимают картузы, говорят:– Дай Бог попариться на здоровье, банька всю болесть смоет, быть здраву с банного пару!..Катим по Калужской улице. Лавочники картузы снимают дивятся нам. А бутошник-старичок, у которого сын на войне пропал, весело кричит:– Здравия желаю, Сергей Иваныч! в баньку?.. Это хорошо, пар легкий!..Отеи радуется всему, и зеленому луку на лотке, и старичку грушнику – “грушки-дульки варены”, – мальчиком еще выменивал у него паровые грушки-дульки на старые тетрадки, для “фунтиков”, и я буду выменивать. Говорит нам, – хорошо бы жареной колбаски да яичек печных. Уж и на еду потянуло, – а это уж верней верного, что здоров, – а то все было ему противно: только клюквенный морс глоточками отпивал да лимончик посасывал, да кисельку миндального ложки две проглотит. А тут, в пролетку когда садились, наказал приготовить с ледком ботвиньицы, с огурчиком паровым да с белорыбицей... да апельсинной корочки побольше, да хорошо бы укропцу достать– у Пал-Ермолаича в парниках подрос небось. И нам с Горкиным ботвиньицы захотелось, а то мы с горя-то наговелись, и сладкий кусок в рот не шел.Спускаемся от рынка по Крымку к нашим баням, – вот они, розовые, в низке! – а с Мещанского сада за гвоздяным забором таким-то душистым, таким-то сочным-зеленым духом, со всяких трав!..
с берез, с липких еще листочков, с ветел, – словно духами веет, с сиреней, что ли?... – дышишь и не надышишься.Отец откинулся к пролеточной подушке и говорит:– Как же хорошо. Господи!... И не думалось, что увижу еще новые листочки, дышать буду. Панкратыч, голубчик ты мой... слышишь, травкой-то как чудесно?.. свежесть-то какая легкая!.. Дал бы Господь, пошли бы к Преподобному... каждую бы травку исцеловал. А весна-то, весна какая!.. знаешь, новая какая-то, жи-вая!.. давно не помню такой. Когда вот, до женитьбы еще... помнишь, болел тифозной горячкой... вывели меня, помню, в сад... только-только с постели стал подыматься, ноги подламывались – такой же был дух, теплый, веселый, легкий... так и затопил-закружил.– А это Господь так, – говорит Горкин, – после тяжкой болезни всегда, будто новый глаз, во все творение проникает.А уж нас банщики поджидают, у бань толпятся. А старушка “Маревна”... – отец ее так прозвал – “Марья-Маревна, прекрасная королевна”, а она вся сморщенная, кривая, – и все стали так, “Маревна” да “Маревна”, – которая яблочками и пряничками торгует у банного порожка, крестится, прямо, на отца, будто родного увидала. Да он и вправду родной; внучков ее пристроил, и место ей дал для торгу, – торговлишка у бань бойкая. Всегда, как увидит “Маревну”, на рублик всех ее “пустяков” возьмет.
Отца принимают с пролетки под руки ловкие молодцы, а “Маревна” крестится и причитает:– Вот уж святая-то радость... святую радость Господь послал! Опять живенького вижу, Сергей Иваныча нашего, графчика-корольчика!..– Правда, “Маревна”... – говорит отец, пошевеливая тросточкой веселые “пустяки” в корзинке, – сахарные петушки, медовые пряники, черные стручки, сахарную-алую клубнику с зеленым листиком коленкоровым... – уж как меня нонче и “пустяки” твои веселят... откуда ты их только набираешь, веселые какие!.. Правда, святая радость.И Горкин, и я, и Гаврила на козлах, и все банные молодцы... – все смотрим на веселые “пустяки” “Маревны”. И, должно быть, всем, как отцу, кажется все особенным, другим каким-то, каким-то новым... – будто и корзинка, и розовые бани, и Чалый, и булыжники мостовой, и бузина у домика напротив, и домик-развалюшка, и далекое голубое за ним небо... – все другое и новое, все, будто узнал впервые, – святая радость.
Живая вода
Часть 2
Я смотрел на него, когда он говорил это, и глаза его были грустные. Я знал, как любит он лошадей. Может быть, и Стальную пожалел, что уводит ее цыган, что не увидит больше?– Эх, милый ты мой Горка... три недели сижу безвыходно, а делов-то этих...пу-ды!.. а она... ту–ды... а?.. – шутливо-грустно сказал отец, хлопая Горкина по спине.Я вспомнил эти слова...В прошедшем году Горкин просился на богомолье к Троице, и отец не хотел отпускать его, – время горячее, самые дела. А Горкин сказал:– Всех делов, Сергей Иваныч, не переделаешь: “делов-то пуды, а она – туды”.Я не понял тогда. Отец все-таки отпустил нас с Горкиным к Преподобному. И вот, теперь, – я понял. Когда повторил он эти слова, я коснулся волосков на всхудавшей руке его... – и услыхал голос Горкина, – а лицо его было как в тумане:– Что вы, что вы, Сергей Иваныч... милостив Господь, не вам это говорить, что вы... я – другое дело...– Она, Панкратыч, не разбирает, в пачпорте не сверяется. Ну, воля Божья.– Грех вам так говорить. Сохранил Господь, выправитесь... – сказал Горкин, вытирая пальцем глаза. И опять я видел его в туманце, глаза застлало.– А вот, опять напомню, Махоров-то говорил... водицей бы окатиться в банях, холодненькой, кровь бы и разогнало, от головы пооттянуло, покуда вода-то не обогрелась, еще студёна. Дознано, говорит.
И знаменитый доктор хвалил Махорова, начальника он отлил, вся голова была пробита!..Отец припоминает, что Горкин ему уже говорил, и думал он поехать в бани – студеной окатиться; а главное, всегда окачивался, и зимой, и летом, – а вот, из головы вон!– С этой головной болью все забывать стал. И думал, ведь, сейчас же ехать, только ты мне сказал, а вот – забыл и забыл.Он потирает над бровями, открывает в зажмуривает глаза, и морщится.– “Мушки” эти... И колет-жжет там, глазом повести больно... – говорит он, помаргивая и морщась. – Да, попробовать окатиться, тазов полсотни. Всегда мне и при кашле помогало, и при ломотах каких... Вон, той весной, на ледокольне в полынью ввалился, как меня скрючило!.. А скатился студеной – рукой сняло. А знаешь что?.. Ежели, Бог даст, выправлюсь, вот мы тогда что... Может, успеем в этим летом, ежели теплая погода будет... пойдем к Преподобному!.. Пешком всю дорогу пойду, не как летось, на Кавказке... а все пешком, как божий народ идет...Так сердце у меня в всполохнулось, и отец сразу будто веселый стал.– Всю дорогу будем молитвы петь, и Ванятку с собой возьмем... – сердце у меня так и заиграло! – и тележка поедет с нами, летошняя, дедушкина. Ванятка когда устанет... – и он прихватил меня за щеку, – и к тому почтенному опять завернем, очень он мне по сердцу... – тележку-то опознал, дедушку еще знавал! Вот бы чудесно было!...
Хочу потрудиться, и душой, и телом. Господь с ними, с делами... покуда совсем не выправлюсь.– На что бы лучше, дал бы Господь!.. Махоров человек бывалый. Царем отличен. Увидите, говорит, дознано!– Бог даст, выправлюсь ежели, Махорову домик выстрою, переведу его из солдатской богадельни, у нас на Яузе поселю пока, за лодками досматривать. А то и так, пусть себе живет-отдыхает, заслужил. Как, Ванятка, а?.. Молись за отца, молитва твоя доходчива. Ну, нечего, Панкратыч, думать, скажи закладывать Чалого и пролетку, со мной поедешь.Совсем повеселел отец, будто прежний, здоровый, стал. Пошел по зале, даже без стульчика, велел, громко, не слабым голосом, как эти дни, а совсем здоровым, веселым голосом:– Маша!.. крахмальную рубашку!.. и пару новую, к Пасхе какую сделали! Да скажи Гришке-шельме, штиблеты чтобы до жару вычистил, да живей!..Все в доме забегали, зарадовались. А на дворе Горкин бегает, кричит Гавриле:– Чаленького давай, в пролетку! в бани едем с хозяином... поторопись, Гаврюша!..И на небо крестится, и с плотниками шутит, совсем прежним и Горкин стал. Ондрейку за вихор потрепал, от радости. А я и ног под собой не чую. Увидал стружки – прямо в них головой, ерзаю в них, смеюсь, и в рот набилась стружка, жую ее, и так приятна сосновая кисленькая горечь.– Ванятка-а!..
– слышу я веселый оклик отца и выпрыгиваю из стружки на солнышко.Тонкая, розовая стружка путается в ногах, путается в глазах. Золотисто-розовый стал наш двор, и чудится звон веселый, будто вернулась Пасха.Отец стоит в верхних сенях, в окне, и вытирается свежим полотенцем. Нет уже скучного серого халата, как все эти дни болезни: он в крахмальной сорочке, сияющие манжеты с крупными золотыми запонками в голубой эмальке задвинуты за локти, ерзают руки в полотенце, растирают лицо и шею, – прежний совсем отец!– Едем, Ванятка, в бани!.. вымою поросенка, живей, одеваться!.. Эй, Горка-плакун!.. видишь, какой опять? а?.. Сам дивлюсь... и голова не болит, не кружится... а, видишь?..Ну, чудо прямо. Сестры возле отца, прыгают с радости, и прыгают светлые их косы, – свежее полотенце держат. Маша носится с новым платьем, как угорелая, кричит на кухню: “утюг поскорее, Григорья... свежий пиджак летний барину, после бани наденут там!..”Матушка, какая-то другая чуть будто, и тревожная, стоит с одеколоном, поправляет на голове у отца обвязку, которую на днях снимут, обещал Клин. Коля тоже возле отца, с растрепанной арифметикой за поясом, – скоро у него экзамен. Мне хочется тоже кожаный пояс с медяшкой я картузиком с листочками, где золотые буковки – М. Р. У. – “Московское Реальное Училище”.