Страница 2 из 3
Отличие церковного общества от государственного по устройству. Но, при сходстве в составе, церковное общество резко отличалось от государственного по своему устройству. Основания того и другого были совершенно различны. Положение лица в государственном обществе определялось его правами и обязанностями или его экономическим состоянием. Положение лиц в церковном обществе определялось их нравственно — религиозным назначением или степенью нужды в чужой помощи. Наибольшей властью в нем облекались лица, отказывавшиеся от всех благ мира — монахи — иерархи. Наиболее привилегированными, т. е. наименее обязанными, считались в нем люди наиболее беспомощные — убогие и бесприютные. Если государственное общество было похоже на тогдашний большой русский дом с хозяином, приказчиками и рабочими слугами, то общество церковное было устроено по образцу богадельни, в которой, по евангельскому слову, хотящий быть больше всех должен стать слугою всех. Таким образом, церковь осложнила общественное деление, внесла в него новые мотивы, поставила общежитию неведомые задачи и, согласно с ними, заставила людей установиться в новые ряды и шеренги.
Отношение церковного деления общества к политическому.
Легко заметить, что церковь делила общество совсем не в том направлении, как государство: последнее резало его горизонтально, на политические и экономические слои, лежавшие один на другом; церковь, напротив, делила общество вертикально, сверху вниз, отрезая куски от разных общественных классов и для своих целей, расставляя их совершенно не в том порядке, в каком расставлял их государственный закон.
Воздействие церкви на состав государственного общества.
Но, поставив рядом с государственным обществом свое особое общество, состоявшее из тех же элементов, но устроенное на иных основаниях, церковь оказала сильное воздействие и на состав самого государственного общества. Переработку последнего она вела снизу — с класса, лежавшего в самой глубине его и, следовательно, наиболее обремененного — с холопства. 121Юна произвела в русском рабовладельческом праве такой решительный перелом, которого одного было достаточно, чтобы дать церкви место в ряду главных сил, созидавших наше общество. Этот перелом обозначился тремя переменами.
Перемены, внесенные церковью в русское рабовладельческое право.
1. Обычай благотворительного освобождения по завещанию. Во — первых, церковь ввела в русское общество обычай благотворительного освобождения рабов по завещанию. Этот обычай был принесен из византийского общества, где его источником было внушаемое христианам сознание нравственной несправедливости рабства. Это сознание успело давно проникнуть в византийское законодательство. Закон императора Константина Багрянородного, относящийся к половине X века, постановил посвящать Богу треть имущества, оставшегося без прямых наследников. В состав этой трети отчислялись все рабы, оставшиеся после умершего, которые при этом получали свободу. Мотивируя этот закон, император признал наследственность рабства учреждением богопротивным и бессовестным. Допустить, говорил закон, что и самая смерть господина не разбивает тяготеющих на рабе оков, значило бы оскорбить святость Божию, мудрость государя, самую совесть человека. [22] Действуя во имя этих понятий, духовенство путем исповеди и участия в составлении завещаний, укрепило среди рабовладельцев обычай отпускать по смерти свою челядь или часть ее, чтобы создать из отпущенных вечных богомольцев за освободителя.
2. Случаи обязательного дарового отпуска на волю. Вторая перемена состояла в установлении случаев обязательного дарового отпуска холопов на волю. Церковь успела установить в XI и XII веках три таких случая. 1) Раба, прижившая детей от собственного господина, по смерти его обязательно освобождалась вместе с прижитыми детьми. 2) Свободный человек, со — вершивший насилие над чужой рабой, тем самым делал ее свободной. 3) Холоп или раба, которым причинено увечье по вине'их господина, становились свободными.
Два первые случая обязательного дарового освобождения не были заимствованы прямо из греко — римского права. Они были плодом самостоятельного опыта русского духовенства в применении греко — римского и церковного права к туземным нравам. В греко — римском праве очень точно была определена зависимость юридического положения детей от юридического состояния их родителей. Это определение основывалось на возможности или невозможности законного брака между лицами разных состояний, на которые делилось римское общество. Здесь действовало правило: если родители были люди разных состояний, между которыми закон допускал брак, то дети наследовали состояние отца; в противном случае — состояние матери. Так, закон не допускал правильного брака свободного лица с несвободным; поэтому дети свободного и рабы рождались рабами, дети свободной и холопа — свободными.
[23]Эти определения имели целью оградить интересы, связанные с правами римского гражданства, от слишком обильного прилива чуждых элементов в состав гражданства. Византийское законодательство усвоило себе эти римские постановления и, переработав их, вносило в византийские кодексы, например в Эклогу, кодекс VIII века, и в Прохирон, кодекс IX века. Христианская церковь была равнодушна к языческим институтам, которые ограждались этими определениями. Но она старалась усвоить и охотно принимала лишь те из них, под защиту которых можно было поставить более дорогие ей интересы. Так, не отвергая прямо неравных браков, т. е. брачных союзов лиц различных состояний, между которыми римское право не допускало законных браков, церковь, в интересах чистоты семейных нравов, провела в упомянутые кодексы постановление, в силу которого конфисковалась по закону раба, ставшая наложницей женатого господина: местный правитель обязан был продать такую соперницу домохозяйки в пользу казны за границу области.
Далее под влиянием духовенства получил более широкое действие в греко — римском праве особый способ отпуска рабов на волю, носивший название молчаливого освобождения —??????????????? tacita libertas. Такое освобождение имело место в том, например, случае, когда господин вступал в связь, как с женой, с выкупленной им пленницей. Пленница получала свободу в силу презумпции, т. е. юридического предположения, что господин, вступая с ней в связь, тем самым прощал ей стоимость выкупа и, следовательно, возвращал ей свободу. В древнерусском обществе долго и по принятии христианства господствовали чрезвычайно неопрятные отношения к холопкам. [24] Духовенство не имело прямых средств бороться с этим обычаем. Оно подступило к нему осторожно, со стороны. Щадя местные привычки и не покидая принесенных из Византии понятий о значении общественных состояний в брачных отношениях, церковь не принуждала неженатого господина закреплять свою связь с рабой женитьбой на ней и не разрывала насильственно связи с ней женатого господина. Она оставляла рабу — наложницу при том и другом до его смерти. Но, применяя к таким связям римскую презумпцию молчаливого освобождения, она требовала, чтобы раба, прижившая детей со своим господином, по смерти его получала свободу, право на которую она приобрела самой связью с ним. Это право переходило от матери и на прижитых ею детей.
Последовательно развивая ту же презумпцию, русское духовенство прилагало ее и к случаям насилия, совершенного свободным человеком над чужой рабой: такая раба получала свободу независимо от того, сопровождалось ли насилие известным положением или нет, т. е. учинивший насилие должен был выкупить ее у господина. Так сложилась в нашем праве норма, выраженная в известной статье Русской Правды, которая гласит, что дети рабы, прижитые от господина, не участвуют в разделе оставшегося после него наследства наравне с законными наследниками, но получают свободу вместе с матерью. Впрочем, Русская Правда недосказала всего: духовенство добилось большего. В Византийском законодательстве было точно определено, какую часть отцовского имущества и в каких случаях получали его незаконные дети. Применяя эти византийские постановления, и русское духовенство провело в законодательство «урочную прелюбодейную часть», которая обязательно выдавалась детям рабы из имущества прижившего их господина матери. Эта урочная прелю — бодейная часть является как обязательное постановление в церковном новгородском уставе Всеволода Мстиславича 1130–х годов.