Страница 50 из 65
Не имея более силы скрывать змею в скинии, они, послав в столицу делегацию, опять изобретают указ, более жестокий в сравнении с первым: в сжатый срок он должен быть перевезен в Питиунт, совершенно пустынное место, где обитают цаны, лежащее на высоком берегу Понта. Конвоирующие его солдаты префекта претория настолько торопились по пути, что говорили, будто они имели приказание, что, если он умрет по дороге, они будут удостоены больших должностей. Один из них, меньше заботясь о военной службе, насколько возможно было, тайком выказывал ему некое человеколюбие, другой же был настолько жесток и зол, что обращенную к нему встретившимися людьми лесть, что он щадит святого, считал оскорблением, заботясь лишь о том, чтобы погубить Иоанна. Когда шел сильный дождь, он беззаботно отправлялся в путь, чтобы по его спине и груди неслись потоки воды; когда же вновь начинался сильный солнечный зной, он, вместо того чтобы предаваться отдыху, следовал вперед, зная, что при этом страдала подобная голове Елисея голова блаженного. В городе или в деревне, где можно было получить утешение от бани, презренный не позволял сделать даже самого малого. И при всех этих обстоятельствах, проходя по трехмесячному тяжелейшему пути, святой остался подобно сверкающей звезде, имея тело подобное яблоку, на верхних ветвях, под лучами солнца сделавшемуся багряным.
Приблизившись к Команам, они миновали их, словно мост, остановившись вне городской стены в мартирии, отстоявшем от города на пять или шесть дорожных знаков. В ту ночь предстал Иоанну мученик того места по имени Василиск, который претерпел мученичество, будучи епископом Коман, в Никомидии, вместе с Лукианом, пресвитером Вифинии Антиохийской, при Максимиане, сказав ему: "Мужайся, брат Иоанн, завтра мы будем вместе". Говорят, что он предупредил и находившегося с ним пресвитера: "Приготовь место брату Иоанну, ибо он грядет". Поверив этому предсказанию, Иоанн наутро просит их остаться здесь до пятого часа. Они же, не послушав его, отправились дальше, но, пройдя около тридцати стадий, вновь возвратились на то место, где находился мартирий и с которого они ушли, поскольку Иоанну было очень плохо.
Таким образом, вернувшись, он требует себе достойные жизни светлые одежды и, разоблачившись от тех, которые были на нем, омывшись, облачился, переменив их вплоть до обуви, а те одежды, которые он оставил, разделил между присутствующими. Приобщившись Господних Таин, он совершает перед присутствующими свою последнюю молитву, сказав, по своему обыкновению, слова: "Слава Богу за все", запечатлев их последним "аминь", и, протянув ноги, благовременно бегущие ко спасению для избирающих покаяние и к обличению преизобильно возделывающих грех — ведь, если обличения не принесли никакой пользы порочным, это не есть бессилие дерзновенно говорящих, но бесстыдство не терпящих обличения, — "приложившись к отцам своим", отреся прах, перешел ко Христу, как написано: Внидеши же во гроб, якоже пшеница созрелая, вовремя пожатая (Иов 5:26), души же беззаконных погибают безвременно (Притч. 13:2). Находилось там столь великое множество монахов и тех, чье благочестие засвидетельствовано, пришедших из Сирии, Киликии, Понта и Армении, что многие полагали, что они прибыли по уговору. Он был погребен и прославлен, подобно победоносному борцу; тело его было похоронено вместе с Василиском в его мартирии.
XII. После этого рассказа Феодор в удивлении, ссылаясь на Священное Писание, спросил: Поскольку написано: Не удаляйся от повести старцев, ибо они научились от отцов своих (Сир. 8:11), скажи нам, не медля, какова причина того, что Иоанн ел в одиночестве, если действительно, как говорят, он ел один?
Епископ. Известно, что он ел в одиночестве, но мне хотелось бы, чтобы ты, скромнейший Феодор, вопрошал не о том, что свойственно бессловесным тварям, угождающим чреву. Ибо, будучи человеком, тебе должно взыскивать человеческие добродетели: бесстрашие, нестяжание, целомудрие, кротость, справедливость, милосердие, рассудительность, мужество, непамятозлобие. Ибо пища не приближает нас к Богу, едим мы, или не едим (1 Кор. 8:8), но знание, движимое делами. Он же ел один, о чем я знаю лишь отчасти, по следующим причинам: во-первых, он не пил вина из-за того, что оно горячило его голову, разве только во время зноя он пользовался вином из роз, во-вторых, потому, что его желудок был расстроен от некой болезни, так что хорошо приготовленная пища казалась ему неприятной, и он просил, чтобы ее не приготовляли. Кроме того, случалось так, что он забывал о пище, разрываемый, с одной стороны, церковными заботами и охваченный, с другой, духовными созерцаниями. Ибо он подвизался, чтобы не затрудняться ни в одном слове Священного Писания, а таковые подвиги любят или неядение, или малоядение. У пирующих же существует обычай: если кто-либо вместе с ними не объедается и не упивается вином, или не смеется громко неподобным смехом, держа кончиками пальцев кубок теплого вина, они превращают дружелюбие трапезы в злословие.
В целом же, как я думаю, наиболее вероятным было то, что он, будучи полной противоположностью тех, кто привязан к роскоши, был очень бережлив, называя святотатством расточительность на таковые дела, лишив вместе с этим и экономов поводов для воровства, чтобы в счетной книге они не увеличивали в десять раз цены яств, присваивая себе имущество бедных. Вдобавок к этому, он взирает на множество городского населения, понимая, как домостроитель Христов, что либо всякий чин должен быть удостоен этой чести, либо он не должен предоставлять ее никому. Итак, воззрев на беспорядки, происходящие от трапез, и на множество трат на бедных, он содрогнулся перед этим, сказав "прощай надолго" таковому зломыслию, самому себе напоминая слова Деяний: Мужи братия, не позволено вам служить трапезам, но да поставим для этой нужды мужей благочестивых, мы же да будем проводить время в служении слову и молитве.
Подобно тому, как скаковая лошадь, уже не могущая бегать на ристалище, ставится на мельнице, без конца ходя по кругу, так и учитель, охладевший к слову добродетели, на ловлю людей выходит с помощью трапезы. И если хотя бы за бедными и нуждающимися, из-за чего и возможно быть ублаженным Господом, а именно: Алкал Я, и вы накормили Меня (Мф. 25:35), но они выходят или за одними богатыми, чтобы услышать о себе хорошее, или, когда угасает их слава, чтобы самим быть приглашенными подобным образом, или, если ничего из этого нет, чтобы не прослыть плохим человеком, не помня проклятия Господа, говорящего: Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо — ибо не сказал Господь "нищие", но "все люди", — ибо так поступали с лжепророками отцы их (Лк. 6:26). Таким образом, не будем, о Феодор, взыскивать, как тщеславные, лжепророческой славы. Пришел Иоанн путем праведности, не ест, не пьет, и говорят: "в нем бес". Пришел Сын Человеческий, и ест, и пьет, и говорят: "Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам" (Мф. 11:18–19).
Диакон. Вовсе не порицая и не осуждая таковой подвиг, о доблестный отче, я (лишь) присовокупил вопрос к твоему подробному рассказу. Ведь я узнал образ мыслей этого мужа и из самой молвы, и из дошедших до нас сочинений, проповедей и посланий Иоанна. Но я изучаю его цель, чтобы мне подражать ему в этом деле. Существует ли кто-нибудь столь неразумный, чтобы не понимать, что трапеза приносит больше ущерба, чем выгоды, если только когда-нибудь не случится нужда оказать, по необходимости, гостеприимство святым?
Епископ. Об этом говорю и я, истиннолюбивейший Феодор, немало дорожащий отеческой добродетелью, особенно страннолюбием.
Из прочих добродетелей, простирающихся к благочестию, существует одна, благодаря которой господа патриархи — один принял за трапезой Спасителя Бога, другой оказал гостеприимство ангелам; один обрел сына в старости, другой получил в качестве награды вместе с дочерьми спасение из Содома. О ней говорит и апостол, поощряя нас к подражанию: Страннолюбия, — говорит, — не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам (Евр. 13:2). Следует, чтобы страннолюбец умом был подобен змее, а чистотой — голубю, подчиняясь двум изречениям, с одной стороны: всякому просящему у тебя давай (Лк. 6:30), а с другой: не всякого человека вводи в дом твой (Сир. 11:29), чтобы, приняв волка за овцу и медведя за вола, не получить убытка вместо прибыли. Прежде всего следует узнать место, в которое кто-либо поставлен, пустынное оно или многолюдное, затем, свою способность, можешь ли ты переносить различные нравы, затем рассудить о том, кому должно быть оказано благодеяние, богатый он или бедный здоровый или больной, нуждается он в пище или же в одежде, ибо [лишь] при этих условиях действительно совершается милосердие.