Страница 96 из 101
Впервые: «Звено», 1928, № 1.
Театр Чехова
Впервые: «Россия и славянство» от 13 июля 1929 г.
Статья была написана к 25–летию со дня смерти писателя.
«Положительно прекрасный человек» у Достоевского
Впервые: «Современные записки», 1939, № 68.
За публикациями, связанными с именем Достоевского, Мочульский следил еще с первой половины 20–х годов — см. заметки в «Звене» за подп. «К. В.»: «Русский современник» (№ 89 от 13 октября 1924), «Подруга Достоевского» (№ 98 от 15 декабря 1924) и рецензию на книгу Кашиной–Евреиновой «Подполье гения» (вошла в настоящее издание, раздел «Рецензии 20–х годов»), а также более поздние отклики на книги о Достоевском А. Бема (Современные записки, 1938, № 67) и А. Лясковского (Современные записки, 1939, № 69).
Статья стала своего рода «прототекстом»нескольких глав будущей монографии Мочульского «Достоевский. Жизнь и творчество»(Париж: YMCA PRESS, 1947). Но если другая статья — «Повесть о капитане Картузове»Достоевского (Русские записки, 1939, ЛЬ 14) — целиком вошла в монографию как одно из приложений, то статья «Положительно прекрасный человек у Достоевского»имеет и совершенно самостоятельное значение.
Поэтическое творчество Анны Ахматовой
Впервые: «Русская мысль», 1921, № 3/4.
Кроме небольшой заметочки о книге «Четки» (Русская мысль. 1922. № 1/2) все работы Мочульского об Ахматовой напечатаны в настоящем издании.
Русские поэтессы (1. М. Цветаева и А. Ахматова. 2. Зинаида Гиппиус. 3. Мариэтта Шагинян и Ирина Одоевцева).
Впервые: «Звено», № 5, 7 и И от 5 марта, 19 марта, 16 апреля 1923.
Поэзия действия (В. Маяковский)
Впервые: «Звено», № 13 от 30 апреля 1923.
Владислав Ходасевич
Впервые: «Звено», № 18 от 4 нюня 1923.
Поэтика Гумилева
Впервые: «Звено», № 20 от 18 июня 1923.
См. также другие статьи и рецензии о Гумилеве в наст, издании.
О тяжести и легкости (Творчество О. Мандельштама и М. Кузмина)
Впервые: «Звено», № 42 от 19 ноября 1923.
Первая половина статьи во многом повторяет те выводы, к которым пришел Мочульский, рецензируя годом ранее сборник Мандельштама «Tristia», где он, в частности, писал:
«…эти несколько десятков стихотворений — плод напряженной работы в течение более десяти лет. Но стихи его совсем особенные — из какого то непостижимого материала они сделаны. От незначительного упора внимания легко разрывается пелена знакомости, «обыкновенности» его выражений, и мы с изумлением замечаем, что нет в его стихах ни одного слова, которое не было бы им заново, целиком создано изнутри.<…>Отвлеченные шероховатости фактуры пылинки на изумительном полотне этой поэзии. Они не дают нам и слабого представления о преодоленных трудностях. Мандельштам — виртуоз формы; его стихи не выдают мучительной работы, они кажутся отлитыми одним творческим напором из драгоценного материала «аеге peren ius». И не случаен латинский заголовок, взятый у Овидия. Как это ни парадоксально — единственному из современных поэтов Мандельштаму — было дано на русском языке писать латинские стихи» («Последние новости» от 14 октября 1922 г.).
О динамике стиха (Б. Пастернак)
Впервые: «Звено», № 44 от 3 декабря 1923.
О творчестве Алексея Ремизова
Впервые: «Звено», № 46 от 17 декабря 1923 г.
…будто указкой водит — в газетном наборе после «будто указкой» — пропущенная строка. Слово «водит» вставлено составителем по смыслу.
Б. К. Зайцев
Впервые: «Звено», № 202 от 12 декабря 1926.
И. А. Бунин. «Последнее свидание»
Впервые: «Звено», № 223 от 8 мая 1927.
О Шмелеве
Впервые: «Звено», № 225 от 22 мая 1927.
Ф. К. Сологуб
Впервые: «Звено», 1928, № 2.
Поводом для написання статьи стала смерть Федора Сологуба в декабре 1927 года. О Сологубе Мочульский писал и раньше в статье «Лирика Сологуба» (Звено, № 58, от 10 марта 1924). В связи с тем, что она представляет и самостоятельный интерес, текст этой статьи помещается ниже полностью.
ЛИРИКА СОЛОГУБА (К 40–летию литературной деятельности)
Блок, Брюсов, Бальмонт; эти имена вызывают в воображении образы отчетливые, определенные. Они очерчены в нашей памяти резкими линиями. Иконография их, несколько упрощенная и схематическая — уже создана. Поставьте рядом с ннмн Сологуба — как туманен и неуловим его облик. И чем больше о нем пишется, тем дальше в «зыбкий полумрак» уходит он от нас. Что мы знаем о нем? Характеристики его творчества, едва написанные, становятся лживыми, формулы оказываются негодными при попытке углубить их. Его стихи, как вода, не имеют ни форм, ни красок. Исследователь, ценящий в поэзии прежде всего «образность», пластичность, перед ними беспомощен; идеолог, выжимающий из лирики философию и мировоззрение — смущен смутной противоречивостью его мыслей, а историк литературы торопится по нескольким внешним признакам зачислить поэта в школу символистов.
Вот уже много лет Сологуб стоит на этой символической полке, стиснутый с двух сторон толстыми томами Брюсова и Бальмонта. С него от времени до времени стряхивают пыль, но с полки не снимают. Никому и в голову не приходит, что ему нечего делать в этой случайной компании.
Появление в печати нескольких новых сборников Сологуба (стихи 21–23 года) снова пробудило внимание к этому замечательному поэту. Внимание смешанное с изумлением. Особенно «Свирель» — пленительно–грациозные «русские бержереты». Как угрюмый северный колдун, деющий чары в своем склепе, повелевающий своими мелкими бесами и недотыкомками, со своей волей к смерти и тоской по тлению, мог превратиться в влюбленного, шаловливого пастушка, как на месте «больных долин» могли расцвести нарядные боскеты? Ответить на это — значит пересмотреть заново всю поэзию Сологуба.
Теперь, когда в область предания давно ушли споры о символической поэтике, старые стихи автора «Пламенного круга» звучат для нас новым, чистейшим звоном. Какими незначительными кажутся нам его «модернизм», «демонизм», «аморализм» — и прочие фетиши прошлого поколения.
Время смыло их — осталось беспримесное золото лирической песни. Сологуб–лирик стоит перед нами в иной перспективе. Его соседство во времени с. Минским и Брюсовым случайность, и сравнивать их можно только по контрасту.
Среди мастеров слова — он один проникнул в его сокровенную основу, где уже нет ни образа, ни метафоры, на дне речи — холодная, бесцветная струя, подводное течение —. мелодия. И не соблазнившись яркими цветами поверхности он погрузился в полумрак дна: его стихи — песни; напев явлен в них самоцельный и освобожденный. Ему служат и синтаксис и ритм — но никогда из служебной роли не выходят. Никаких эффектов, никаких утонченностей — постоянные пэоны, неизменно — двудольное построение строфы. Подъем и спуск — и ему откликаются такие же во второй половине строфы; и простейшие, неслышные рифмы закрепляют рисунок мелодии.
Я тихо подымаю
Два легкие весла.
Твои мечты я знаю, —
Душа твоя светла.
Ты слышишь в лепетаньи
Прозрачных, тихих струй
Безгрешное мечтанье,
Невинный поцелуй.
Непостижимая простота в этих знакомых, старомоднопоэтических словах; ни одного образа, ни одного оборота, способного задержать внимание, разбудить воображение, убаюканное плавным движением мелодии. Только она действует на нас: — но, очищенная от всех словесных прикрас, действует непосредственно. Мелодика речи все еще остается для нас тайной, несмотря на ряд исследований, и очарование этих строк едва ли может быть объяснено теорией. Сопутствующие явления стиля подлежат описанию: повторение слов и грамматических форм, симметрия строк, ассонанс, обращения и кадансы, все эти приемы чрезвычайно характерны для Сологуба, но они только несут мелодию, а не рождают ее.
И мы невольно читаем нараспев:
На небе чистая
Моя звезда
Зажглась лучистая,
Горит всегда,
И сны чудесные
На той звезде,
И сны небесные
Со мной везде.
В песенном ладе — ключ к лирике Сологуба; в нем его родственность нашим великим певцам — Фету, Лермонтову и Жуковскому. «Песенный дар» передается от поэта к поэту — и благоговейно, не изменяя ни одного звука в священном языке, проносит его Сологуб через все «школы» и «теории». Его лирика может показаться устарелой: так просты его средства, так мало нуждается он в новейших «достижениях». Его не пугают рифмы «лепетанье» и «мечтанье», «чистый» и «лучистый»: словарь Жуковского для него слишком богат. Чем тише, чем бесплотнее слово — тем более оно проницаемо, тем легче служит оно проводником мелодии. Оттого нет неологизмов в его языке: изысканные свои песни Сологуб строит из ветхих клише романтизма, — но какие adajio разыгрывает он на пожелтевших клавишах клавесина!