Красота спасающая

Заглядывая вперёд, ей предстояло пережить ещё две страшных утраты. В 1935 году по советам её старого семейного друга А. Толстого в СССР возвращается старшая дочь — Гаяна. Через год двадцатитрёхлетняя молодая и здоровая женщина, по официальной версии, умирает от тифа в Москве.

А уже во время войны в оккупированном Париже 8 февраля 1943 года Гестапо арестовывает сына Юру Скобцова. В 1944 году зимой, он гибнет в Бухевальде.

В конце 20–х годов во Франции в эмигрантской среде было много отверженных, безработица толкала мужчин искать утешение в алкоголе, женщины шли в дома терпимости, страшные поселения шахтёров на севере страны, разорённые и оказавшиеся на чужбине практически из всех слоёв общества люди сходили с ума, они заполняли марсельские и парижские трущобы. Трудно описать словами состояние умов и физического выживания русской эмиграции тех лет. Елизавете Юрьевне казалось, что всё это вопиет о сострадании и милосердии. Она стала оказывать помощь и поддержку всем нуждающимся. В эти годы для неё становиться очевидным и невозможным довольствоваться ни общественным, ни семейным покоем, ни клубными литературными разговорами, ни заведённым, традиционным воскресным посещением церкви. Случилось чудо, в каждом, даже пропащем человеке — пропойце и проститутке — она видела образ Божий, поруганный, искалеченный, но именно образ Богочеловека. Она писала «Подумайте только, между каждым несчастным и Собою Он (Христос) ставит знак равенства. Я всегда это знала, но вот теперь меня это пронзило».

Своей деятельности она отдалась без остатка, так у неё появилось стремление к монашеству, в этом она видела единственный и возможный путь собственного спасения и призвания. Наверное, подспудно, невысказанно, она готовилась к этому давно, но, как часто бывает, один маленький толчок, крохотная песчинка перевесила чашу весов. Решение, очень непростое, но было принято, и скоро встал вопрос о невозможности дальнейшей супружеской жизни с Даниилом Ермолаевичем. После многих откровенных разговоров и советов стремление Елизаветы Юрьевны вступить на путь монашества поддержал и Парижский Митрополит Евлогий (Георгиевский). С согласия супруга он дал им церковный развод, и сам постриг её в монашество 16 марта 1932 г. в церкви Парижского Св. Сергиевского богословского института с именем Марии. На первое время ей отвели тихую светлую келью в Свято–Сергиевском институте, где она могла молиться и готовиться к своему монашескому пути.

К этому духовному подвигу Елизавета Юрьевна готовилась внутренне давно и к постригу ею была написана"Икона преподобной Марии Египетской«[54].

В рубаху белую одета…

О, внутренний мой человек.

Сейчас ещё Елизавета,

А завтра буду — имя рек.

Имя, которым нарекли Елизавету Юрьевну в честь преподобной Марии Египетской, было выбрано Митрополитом Евлогием недаром. Бывшая Александрийская блудница подвизалась в пустыне за Иорданом и суровой аскезой прославила себя. На иконе у матери Марии изображён Ангел, который крылами прикрывает и осеняет склонившуюся в смирении фигуру молодой женщины, а рукой указывает ей путь в сторону города и вверх, как бы говоря стихами самой матери Марии:

Иди, живи средь нищих и бродяг

Себя и их, меня и мир сопряг

В не разрубаемый единый узел.

Она знала сколь тяжела была её миссия. Она хорошо знала нужду и отчаяние русских эмигрантов, став монахиней, мать Мария поставила перед собой цель — создать настоящий приют — дом, где люди могли бы не только поесть, но и получить помощь с необходимым оформлением документов, с тем, чтобы найти работу. Вот как она тогда писала: «Мне стало ведомо новое, особое, широкое и всеобъемлющее материнство. Я вернулась с того кладбища (похорон дочери) другим человеком, с новой дорогой впереди, с новым смыслом жизни. И теперь нужно было это чувство воплотить в жизнь».

Из воспоминаний Софии Борисовны Пиленко (матери Е. Ю.) до нас дошли ценнейшие рассказы о том, как обустраивались первые общежития–приюты и домовые церкви при них[55].

«Мать Мария попросила у Владыки благословение на устройство женского общежития и домовой церкви. Средств у неё не было, но была вера в помощь Божию и громадная энергия. Дом был нанят на улице Вилла де Сакс и контракт подписан в день праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Владыка сказал, что это прямое указание свыше, чтобы храм наш был во имя Покрова Пресвятой Богородицы, и ещё заранее пожертвовал на наём дома 5000 фр. «Но, — сказал Владыка, — я больше не могу вам помочь, устраивайте сами».

В первое время дом был совершенно не благоустроен, в нём не было мебели, но мать Мария первая поселилась в этом ещё не обжитом пространстве и стала спать просто на полу. Очень скоро приют стал настолько известен в Париже своим гостеприимством и действенной помощью, что матери Марии пришлось перейти жить в закуток под лестницей, за котельной, часть её окна была врыта в землю. Там она принимала друзей, приглашая их «посидеть на пепле». В этом закутке были иконы, много книг, рукописей, вышивок, портреты умершей дочери, скудная мебель и дыра, заткнутая старым сапогом, где жила прирученная крыса. Здесь она не принадлежала себе, в дверь непрерывно стучали. Иногда приходило до сорока человек в день — знакомых и незнакомых, со своими нуждами, горестями и радостями.

Именно туда однажды и пришёл к ней Игорь Александрович Кривошеин. Пришёл чтобы помочь «Православному делу»[56].

Дом и церковь быстро обживались, все кто мог приносили мебель, вещи, утварь… Постепенно храм обстраивался, оживал молящимися, а это было трудным делом, так как икон почти не было, и вот первое пожертвование пришло от сестры Иоанны Рейтлингер, которая сама была иконописцем. Именно здесь мать Мария впервые расписала стены и часть царских врат растительным орнаментом. Сохранились фотографии этого храма, и по ним видно сколько было вложено ею собственного умения и любви к внутреннему убранству церкви, росписи стен и окон. «Одна из комнат на Вилла де Сакс была превращена ею в домовую церковь, которую мать Мария сама расписывала. Над северными и южными дверьми в алтарь парили на голубом фоне белоснежные серафимы и херувимы; рядом с ними были веселые узоры из цветов в современном русском стиле, напоминающие работы Н. Гончаровой»[57].

Дело, которое начиналось буквально из ничего, через два года настолько расширилось, что потребовалось большее помещение, и мать Мария стала искать новое, риск огромный, потому что денег не было, но коли уж она задумала, то отступать не хотела перед трудностями. И вскоре на улице Лурмель 77 был найден большой дом.

Красота спасающая

«Вы думаете я бесстрашная. Нет. Просто знаю, что нужно. Я просто чувствую по времени, что Господь берёт меня за шиворот и заставляет делать то, что Он хочет. Я ничего не взвешиваю. Я просто подчиняюсь» — Эти слова м. Мария сказала литературоведу К. Мочульскому[58] именно в тот период, когда она буквально из руин принялась возводить новый храм.

Жизнь в монашеском затворе была не для неё, она вошла в своё деятельное монашество в миру так, что ничего не оставила для себя. В её представлении монашеский подвиг это была безраздельная любовь к миру и людям, которые рядом и которые нуждаются в помощи.

Кто я, Господи? Лишь самозванка,

Расточающая благодать.

Каждая царапинка и ранка

В мире говорит мне, что я мать.

В доме на улице Лурмель во дворе была конюшня, а само здание было сильно запущенно и уже несколько лет необитаемо. Настоящая Парижская трущоба. Так уж получилось, что довольно большое русское поселение эмигрантов, было сконцентрировано в 15 округе Парижа. Этот район был в то время достаточно бедным, а на улицах, скорее, слышалась не французская, а русская речь. Из воспоминаний Софьи Борисовны Пиленко мы узнаём, как своими силами м. Мария строила и украшала дом и церковь: «Говорили, что раньше в зале продавали доски, зал был перегорожен. Там, где были окна, видимо, сидели конторщики, другая же половина без окон была почти тёмная, нельзя было видеть, какой в ней пол, каменный или деревянный, первым делом сняли перегородку. Мать Мария повязала голову платком, взяла принадлежности для мытья пола и принялась за работу. К её изумлению и радости, пол оказался паркетом, а на дверях после мытья показались золотые обводки. Как по волшебству открывалось, что это старый, когда‑то прекрасный особняк. Окна были так грязны, что из них ничего не было видно.