Красота спасающая

Красота спасающая

Ксения Кривошеина. Предисловие к альбому-монографии «Красота спасающая» о жизни и творчестве матери Марии (Скобцовой). В конце размещена статья "Жизнь после смерти"с прекрасными иллюстрациями.

Источник: http://mere-marie.com

ru

mergeFB2.exe, FictionBook Editor Release 2.6

13 September 2013

FADDCD71-31C8-4473-9C62-4771008A12BA

0.6

Подвиг матери Марии

…Настанет день на широту миров —

Во всём преодолев стихию разрушенья —

Творца мы прославлять восстанем из гробов,

Исполнив заповедь и воскрешенья.

Так писала незадолго до своей гибели в концентрационном лагере Равенсбрюк монахиня Мария (Скобцова). Она приняла смерть 31 марта 1945 года, в дни Святой Четыредесятницы, когда в надежде Воскресения Христова обновляется и оживотворяется весь прекрасный Божий мир.

На первый взгляд может показаться, что путь, избранный матерью Марией, — не тот, которым восходили «от силы в силу» великие учители иночества. Но истинное монашество состоит в отвержении себя: «Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись от себя, и возьми крест свой, и следуюй за Мною» (Мф 16:24). Так и жизнь, и смерть матери Марии — это путь отказа от себя, путь служения дальним и близким (Еф 2:17), путь деятельной, страдающей и милующей любви.

Люди окружавшие монахиню Марию, переживали катастрофу старой России прежде всего как личную трагедию. Мать Мария принадлежала к тем, кто распознал в обстоятельствах времени и нечто большее: призвание к христианскому творчеству. Она была в потоке, уносившем от избыточной усложнённости «последних римлян» «Серебряного века» предреволюционной петербургской культуры к апостольской простоте первых христиан, к золотому веку Церкви. Она писала: «Мы безбытны. Что это случай? Что это — наша житейская неудача? В такую, мол, несчастную эпоху родились? В области жизни духовной нет случая, и нет удачных и неудачных эпох, а есть знаки, которые надо понимать, и пути, по которым надо идти. И мы призваны к великому, потому что мы призваны к свободе…» В этом — смысл жизни и трудов матери Марии. Свобода рассматривалась ею как бесценный дар Божий, и она шла на видимые и невидимые миру жертвы, чтобы сохранить его для тех, кто был рядом. При этом она сама оставалась по–настоящему свободным человеком.

Её свобода оставалась в неустроенности земного бытия: в храмах, спешно переоборудованных из гаражей и конюшен, в «стульях» из пачек телефонных справочников, в незапиравшейся двери в каморку под чёрной лестницей. Её свобода была в безвозмездном служении нищим, убогим, отчаявшимся. Именно здесь обреталось высшее призвание служения м. Марии.

Я знаю только радости отдачи,

Чтобы собой тушить мирскую скорбь,

Чтобы огонь и вопль кровавых зорь

Потоплен в сострадательном был плаче.

«Если мы принесём в Россию новый дух — свободный, творческий, дерзновенный — наша миссия будет исполнена», — говорила своим соработникам мать Мария. Всю жизнь ей сопутствовал этот дивный дар Божий: даже находясь в лагере смерти, на краю своего жизненного пути, она не оставляла своего творчества. Как бесценное сокровище хранится ныне её равенсбрюкская вышитая лагерная косынка. И как жаль, что не сохранилась вышитая икона с изображением Богородицы, держащей на руках Спасителя мира.

Ныне подвиг любви матери Марии, её творческое наследие все более становятся известны нашим соотечественникам. Верим, что её вдохновенный пример укрепит наши силы в служении Воскресшему из мертвых Христу Спасителю.

Мать Мария приняла мученическую кончину в день, когда Православная Церковь совершает поминовение усопших, в субботу второй седмицы Великого поста. Закрыв страницы временной жизни, она перешла в вечные обители. Действующая земная любовь соединилась с торжествующей небесной.

Вечная память, достоблаженная сестра наша, приснопоминаемая…

Митрополит Смоленский и Калиниградский Кирилл

Второе предисловие

«И до конца надо мне обнищать»

Лиза Пиленко, Елизавета Юрьевна Кузьмина–Караваева, Е. Скобцова, Юрий Данилов, «Ю. Д.» и «Д. Юрьев», потом «ММ» и, наконец мать Мария — за этим перечнем имён стоит одна жизнь, одна личность.

Личность парадоксальная, многосложная, вызвавшая острые споры, но и цельная, дошедшая до конца, осуществившая себе в мере, редко кому дарованной… Она полностью принадлежит двадцатому веку. Как поэт, как художник, сопричастный миру искусств предреволюционной эпохи, как матрос на борту «корабля сумасшедшего», как эмигрант, как страстный искатель правды, как пепел в трубе крематория Равнсбрюка.

Её гордая и смиренная, вечно алчущая душа искала свет в той «европейской ночи», о которой пел скептик и трагик Владислав Ходасевич. Она добровольно погрузилась в эту ночь тоталитаризма, пыток, холокоста, в её неминуемую тьму. Судьба м. Марии присоединилась к судьбам миллионов жертв. Она вписывается в мартиролог века и в мартиролог поэзии рядом с Целаном, Мандельштамом, Цветаевой, Ахматовой, Шаламовым и многими другими.

Затмился ли Бог в Освенциме, в Равенсбрюке, на Колыме, на Соловках, как утверждают многие богословы вслед за немецким философом Йонансом? Или, напротив, Он сиял в последних взглядах и последних вздохах мучеников? Этот вопрос трагически разделил мир, и на него нет ответа. Ибо истина — не то, что ты знаешь, а то, что есть. Истину нельзя знать, в ней можно только быть или не быть. Нет свидетелей последних слов матери Марии, но её пророческое:

И мгла — мертва, не пуста,

И в ней — начертанье креста -

Конец мой, конец огнепальный -

Свидетельствует это, что: Бог для неё сверкал в умирающих душах.

Она принадлежит безумному, страстному и блестящему «Серебряному веку». Она чаяла взрыва и катастрофы, «невиданных мятежей». И она воистину была дитя «страшных лет России». Её «Скифские черепки» (1912) написаны в год «Зарева зорь» Бальмонта, «Волшебного фонаря» Цветаевой, «Зеркала теней» Брюсова, «Вечера» Ахматовой, «Дикой порфиры» Зенкевича, «Cor ardens» Вячеслава Иванова и «Чужого неба» Гумилёва.

Он в рабство продал меня чужому тирану…[1]

Героем будущей матери Марии и кумиром был «трагический тенор эпохи» Александр Блок, который и сам вглядывался в душу этой ещё очень молоденькой, но уже столь волевой женщины. Жизнь её уже тогда сложилась бурно и хаотично — она влюбилась в пророка «страшного мира», может быть, потому, что сама чувствовала всю безысходность «страшного мира». Блоку она писала: «Не надо чуда, потому что тогда конец мира придёт. Исцелить людей нельзя». Она умоляла:

Убери меня с Твоей земли,

С этой пьяной, нищей и бездарной…[2]

Но Он, знающий времена и сроки, не давал ей скорого ухода. Как многие её современники, Кузьмина–Караваева, пользуясь выражением Розанова, «ходила вокруг церковных стен». И как у многих её сверстников, религиозность в какой‑то момент перешла в веру, веру настоящую, испепеляющую. Сыграла роль встреча с отцом Сергием Булгаковым, утвердившим свою богословскую мысль на «реализме» Софии, то есть на совершенно новом понимании Бога и Его вечного самооткрывания в Софии и в Творении. А может быть, именно этот парадоксальный средневековый «реализм» Софии помог ей принять крестный путь. Принять «чудо», про которое она в 1913 году писала Блоку, что оно нас всех уничтожит и «тогда мы будем мёртвые». Испепеляющее чудо помогло ей создать приют на улице Лурмель и пройти через жестокости века со спокойствием, даже вызовом. Вплоть до конца. Предчувствие слышно во многих строчках.

Я верю, Господи, что если Ты зажег

Огонь в душе моей, то не погаснет пламя[3].

Как Шарль Пеги, католический французский поэт, погибший на первой мировой войне, мать Мария была социалистом и стала христианкой. Социализм или коммунизм с человеческим лицом виделся многим пламенным душам как первоапостольская община, как обетованный «Новый Град». Подобно Пеги, она в своей поэзии близка к мистериям. В ней литургическая сила и красота. Но эта литургичность никоим образом не слащавая, не сусальная красота; это христианство крепкое, острое, колючее.

Не хотят колючие слова

В эти мерные вмещаться строки[4].

Слова в её мистериях и стихах колют. Они втискиваются в классические формы и даже в дантовские терции, как, например, в её замечательной поэме «Духов день». Втискиваются, но с трудом, набожность её не мещанская, скорее, военная, солдатская… Сном морозным спит Россия, но:

Солдат, чтобы проснулась, остриём

Штыка заспавшуюся пощекочет.

«Европейская ночь» — это были и муки Избранного народа, это была христианская Европа, превращающаяся в коллективного палача. В апокалипсической мистерии Кузьминой–Караваевой «Семь чаш» народ израильский уже предчувствует страшные пытки, что всех будут отсылать в «солеварни» и настанет «бессмыслица, страшнейшая из пыток».