Страница 27 из 49
- Не решается? Ты можешь рассердить меня, Оруаль!
- Но послушай, Психея, красивое лицо не прячут, честное имя не скрывают. Нет, нет, слушай меня! Сердце твое знает правду, как бы ты ни одурманивала себя словами. Подумай. Чьей невестой ты была? Чудища. Подумай еще. А кроме Чудища, кто еще живет в горах? Воры и убийцы - люди, которые опаснее всякого чудища, к тому же похотливые, как козлы. Если бы ты попалась им в руки, неужто ты думаешь, они отпустили бы тебя просто так? Вот каков он, этот твой возлюбленный, несчастная! Или жуткая тварь - может быть, неприкаянная тень из мира мертвых, - или прожженный мерзавец, одно прикосновение губ которого к твоим сандалиям способно осквернить весь наш род!
Некоторое время Психея молчала, опустив глаза.
- Вот так, Психея, - прибавила я как можно ласковее и положила свою ладонь на ее руку, но она живо отбросила ее в сторону.
- Ты ничего не поняла, Оруаль! Если я бледна сейчас, то только от гнева. Мне удалось совладать с собой, и я прощаю тебя, сестра. Я надеюсь, что ты не замышляла ничего дурного, но мне жаль тебя: ведь ты омрачила свою душу этими черными думами… однако не будем об этом. Если ты любишь меня, прогони их прочь.
- Черными думами? Что ж, не одну меня они посетили! Назови мне, Психея, двух самых мудрых людей из тех, кого ты знаешь.
- Лис, разумеется. А второй… мне трудно сказать, но, положим, Бардия. По-своему он тоже мудр.
- Ты сама сказала той ночью, в комнате с пятью углами, что он - человек разумный. Так вот, Психея, оба они, хотя они такие разные, согласны со мной в том, кто твой любовник. Согласны полностью. У них нет никаких сомнений. Это или Чудище, или проходимец с гор.
- Ты рассказала им обо мне, Оруаль? Это скверно. Я тебе не разрешала этого, и мой господин тоже. Ах, Оруаль, я могла ждать такого от Батты, но не от тебя!
Я ощущала, что мое раскрасневшееся лицо выдает мой гнев, но пыталась не потерять самообладания.
- Несомненно, - продолжала я, - этот твой муж, как ты зовешь его, хитер и изворотлив. Дитя, неужели его гнусная любовь настолько завладела тобой, что тыне хочешь видеть очевидных вещей? Бог? Что это за бог, который говорит "Молчи!","Не говори никому!", "Не предавай меня!"? Так говорят беглые рабы, а не боги.
Я не уверена, слышала ли она меня, потому что в ответ она сказала:
- И Лис тоже! Как странно… Я думала, он не верит в Чудище совсем.
Я не говорила ей, что Лис верит, но раз она сделала такой вывод из моих слов, я не стала ее разубеждать. Не стоило так быстро сообщать ей главное - она просто не хотела ничего об этом слышать.
- Ни он, ни я, ни Бардия, - сказала я, - ни на мгновение не верили в то, что ты живешь с богом, не верили, что в этой глуши есть какой-то дворец. Знай, Психея, что, кого бы ты ни спросила в Гломе, все сказали бы тебе то же самое. Правда слишком очевидна.
- Но мне-то что до того? Что они могут знать? Он - мой муж. Это знаю я.
- Как ты можешь это знать, если никогда его не видела?
- Оруаль, неужто ты так наивна? Откуда я это знаю? Как откуда?
- И верно, откуда?
- Что я могу ответить тебе, сестра? Об этом не говорят… да ты и не поймешь…ведь ты еще девушка.
Эта женская умудренность в устах той, которую я считала ребенком, чуть не положила конец моему терпению. Мне показалось (теперь-то я знаю, что только показалось), будто Психея пытается поднять меня на смех. Но я все еще держала себя в руках.
- Хорошо, Психея, если ты так уверена, что тебе стоит произвести небольшую проверку?
- Какую проверку? Мне нечего проверять!
- Я принесла с собой лампу и масло. Смотри, вот они. Подожди, пока он – или оно - заснет. И посмотри сама.
- Я не могу.
- Ага!.. Вот видишь! Ты не хочешь. А почему? Да потому, что ты совсем не так уверена. Если бы ты была уверена, ты бы сама настояла на этом. Если он, как ты утверждаешь, и верно бог, довольно будет одного взгляда, чтобы убедиться в этом, И для черных дум, как ты говоришь, больше не останется места. Но ты боишься.
- Ах, Оруаль, дурное ты задумала! Я не могу видеть его, потому что он запретил мне - вот и все. И я не обману его так подло, как ты предлагаешь.
- Я могу вообразить себе - и Лис и Бардия тоже - только одну причину для такого запрета. И только одну причину твоего послушания.
- Тогда ты ничего не знаешь о любви.
- Ты снова тычешь мне в лицо моей девственностью. Лучше девственность, чем грязный хлев, в который ты угодила. Ну ладно, - пусть я не знаю ничего о том, что ты зовешь любовью. Об этом тебе будет интереснее поговорить с Редивалью, или с храмовыми девушками, или с царскими наложницами. Я знаю другую любовь, и ты узнаешь, какова она. Ты узнаешь…
- Оруаль, Оруаль, гнев обуял тебя, - вздохнула Психея.
Сама она была совершенно спокойна и печально смотрела на меня, но в печали этой не было ни капли раскаяния. Со стороны показалось бы, что это она - моя мать, а не наоборот. Я поняла, что покорная, беззащитная Психея умерла навсегда.
- Да. сказала я. Это гнев. Я гневалась на тебя. Но я всегда считала, что любовь (ты меня поправишь, если я ошиблась) стремится отвести от любимых клевету, которую на них возвели. Скажи матери, что ее дитя некрасиво. Она тут же покажет его тебе, чтобы убедить, что ты ошибаешься. Никакой запрет ее не остановит. Если же она спрячет его, значит, дитя и вправду уродливо. Ты боишься. Психея, боишься увидеть его лицо.
- Нет, я боюсь другого. Я никогда не прощу себе, если ослушаюсь его.
- Хорошо же ты о нем думаешь! Хуже, чем о нашем отце. Ты считаешь, что он разгневается, если ты нарушишь такой бессмысленный и ничтожный запрет!
- Ты говоришь глупости, Оруаль, - сказала Психея, покачав головой. Он бог. Он знает, что делает. Мне не дано знать его помыслов. Я - всего лишь простушка Психея.
- Значит, ты не сделаешь этого? Ты не хочешь доказать мне, что он бог, и избавить этим от беспокойства, которое иссушает мне сердце? Спасибо, сестра.
- Я бы сделала, но я не могу.
Я огляделась вокруг. Солнце уже скрывалось за седловиной. Еще немного, и она отошлет меня. Я встала.
- Пора положить этому конец, - сказала я. - Ты должна сделать это, Психея. Я приказываю тебе.
- Дорогая Майя, ты не можешь мне более приказывать.
- Тогда мне не стоит больше жить! - воскликнула я и отбросила с этими словами мой плащ. Выставив вперед левую руку, я вонзила в нее кинжал так, что проколола ее насквозь. Больнее всего мне было, когда я попыталась извлечь его обратно, но я вытерпела и это.
- Оруаль! Ты сошла с ума! - вскричала Психея, вскочив на ноги.
- В этой урне лежит лента. Перевяжи мою рану, - сказала я, садясь на мох. Раненую руку я выставила вперед, и кровь стекала с нее на землю.
Я думала, что Психея начнет кричать или упадет в обморок, но я ошиблась. Она побледнела, но не потеряла присутствия духа. Кровь лилась сильно, и ленту пришлось обмотать вокруг руки не один раз. (Мне повезло - я нанесла удар, не задев ни кости, ни сухожилий. Если бы я знала тогда о строении руки столько, сколько знаю сейчас, я бы не решилась на такое.)
На перевязку ушло немало времени, и когда мы закончили, солнце уже стояло низко, и в воздухе похолодало.
- Майя, - заговорила первой Психея. - Зачем ты сделала это?
- Чтобы показать тебе, девочка, что я не расположена шутить. Послушай, ты довела меня до отчаяния. Выбирай сама - поклянись теперь на этом клинке, влажном от моей крови, что ты сделаешь так, как я велела, иначе я убью сперва тебя, а потом себя.
- Оруаль, - сказала Психея с царским достоинством, высоко держа голову, - ты могла бы и не говорить, что убьешь меня. Не в этом твоя власть надо мной.
- Тогда поклянись! Ты знаешь, что мое слово твердо.
Выражение ее лица стало странным. Мне подумалось, что, должно быть, так смотрит мужчина на возлюбленную, которая изменила. Наконец Психея сказала:
- Да, видно, я и вправду не со всякой любовью знакома. По мне, такая, как твоя, ничем не лучше ненависти. Я словно в темную яму заглянула. Ах, Оруаль, ты взяла мою любовь к тебе, глубокую, из самого сердца, не меркнущую от того, что я люблю и другого, - эту любовь ты взяла в заложницы, чтобы обратить ее против меня. Ты превратила ее в орудие пытки - раньше я этого за тобой не знала. В любом случае, между нами произошло что-то непоправимое. Что-то умерло навсегда.
- Довольно болтовни, - сказала я. - Мы обе умрем здесь целиком и без остатка, если ты не поклянешься на этой стали.
- Я сделаю это, - сказала она с жаром. - Сделаю не потому, что я усомнилась в моем супруге и его любви. Я сделаю это только потому, что я думаю о нем лучше, чем о тебе. Он не так жесток, как ты, я знаю. Он поймет, с какой мукой в сердце я вынуждена была ослушаться его. Он простит меня.