Страница 19 из 19
– Вот как? – воскликнул он. – Этого я не слышал. Аравита все рассказала, а Кор, который очень хотел, чтобы отец узнал об этом, совсем не так радовался, как думал прежде. Скорее ему было неловко. Зато отец очень радовался, и много раз пересказывал придворным подвиг своего сына, отчего принц совсем уж смутился.
С Игого и Уинни король был учтив, как с Аравитой, и долго с ними беседовал. Лошади отвечали нескладно – они еще не привыкли говорить со взрослыми людьми. К их облегчению, из замка вышла королева Люси, и король сказал Аравите:
– Дорогая моя, вот наш большой друг, королева Нарнии. Не пойдешь ли ты с нею отдохнуть?
Люси поцеловала Аравиту, и они сразу полюбили друг друга, и ушли в замок, беседуя о том, о чем беседуют девочки.
Завтрак подали на террасе (то были холодная дичь, пирог, вино и сыр), и, когда все еще ели, король Лум нахмурился и сказал:
– Ох хо хо! Нам надо что то сделать с беднягой Рабадашем.
Люси сидела по правую руку от короля, Аравита – по левую. Во главе стола сидел король Эдмунд, напротив него лорды – Дарий, Дар, Перидан; Корин и Кор сидели напротив дам и короля Лума.
– Отрубите ему голову, ваше величество, – сказал Перидан.
– Кто он, как не убийца?
– Спору нет, он негодяй, – сказал Эдмунд. – Но и негодяй может исправиться. Я знал такой случай, – и он задумался.
– Если мы убьем Рабадаша, на нас нападет Тисрок, – сказал Дарин.
– Ну что ты! – сказал король Орландии. – Сила его в том. что у него огромное войско, а огромному войску не перейти пустыню. Я не люблю убивать беззащитных. В бою – дело другое, но так, хладнокровно…
– Возьмите с него слово, что он больше не будет, – сказала Люси. – Может быть, он его и сдержит.
– Скорей уж обезьяна его сдержит, – сказал Эдмунд. Дай то Лев, чтобы он его нарушил в таком месте, где возможен честный бой.
– Попробуем, – сказал король Лум. – Приведите пленника, друзья мои.
Рабадаша привели. Выглядел он так, словно его морили голодом, тогда как на самом деле он не притронулся за эти сутки ни к пище, ни к питью от злости и ярости. И комната у него была хорошая.
– Вы знаете сами, ваше высочество, – сказал король, – что и по справедливости, и по закону мы вправе лишить вас жизни. Однако, снисходя к вашей молодости, а также к тому, что вы выросли, не ведая ни милости, ни чести, среди рабов и тиранов, мы решили отпустить вас на следующих условиях: во первых…
– Нечестивый пес! – вскричал Рабадаш. – Легко болтать со связанным пленником! Дай мне меч, и я тебе покажу, каковы мои условия!
Мужчины вскочили, а Корин крикнул:
– Отец! Разреши, я его побью!
– Друзья мои, успокойтесь, – сказал король Лум. – Сядь. Корин, или я тебя выгоню из за стола. Итак, ваше высочество, условия мои…
– Я не обсуждаю ничего с дикарями и чародеями! – вскричал Рабадаш. – Если вы оскорбите меня, отец мой Тисрок потопит ваши страны в крови. Убейте
– и костры, казни, пытки тысячу лет не забудут в этих землях. Берегитесь! Богиня Таш разит метко…
– Куда же она смотрела, когда ты висел на крюке? – спросил Корин.
– Стыдись! – сказал король. – Не дерзи тем, кто слабее тебя. Тем, кто сильнее… как хочешь.
– Ах, Рабадаш! – вздохнула Люси. – Какой же ты глупый!.. Не успела она кончить этой фразы, как – к удивлению Кора – отец его, дамы и двое мужчин встали, молча глядя на что то.» Встал и он. А между столом и пленником, мягко ступая, прошел огромный Лев.
– Рабадаш, – сказал Аслан, – поспеши. Судьба твоя еще не решена. Забудь о своей гордыне – чем тебе гордиться? И о злобе – кто обидел тебя? Прими по собственной воле милость добрых людей.
Рабадаш выкатил глаза, жутко ухмыльнулся и (что совсем нетрудно) зашевелил ушами. На тархистанцев все это действовало безотказно, самые смелые просто тряслись, а кто послабей – падал в обморок. Он не знал, однако, что дело тут было не столько в самих гримасах, сколько в том, что по его слову вас немедленно сварили бы живьем в кипящем масле. Здесь же эффекта не было; только сердобольная Люси испугалась, что ему плохо.
– Прочь! – закричал Рабадаш. – Я тебя знаю! Ты – гнусный демон, мерзкий северный бес, враг богов. Узнай, низменный призрак, что я – потомок великой богини, Таш неумолимой! Она разит метко, и… Проклятье ее – на тебе. Тебя поразит молния… искусают скорпионы… здешние горы обратятся в прах…
– Тише, Рабадаш, – кротко сказал Лев. – Судьба твоя вот вот свершится, она – у дверей, она их сейчас откроет.
– Пускай! – кричал Рабадаш. – Пускай упадут небеса! Пускай разверзнется земля! Пускай кровь зальет эти страны, огонь сожжет их! Я не сдамся, пока не притащу в свой дворец за косы эту дочь гнусных псов, эту…
– Час пробил, – сказал Лев; и Рабадаш, к своему ужасу, увидел, что все смеются.
Удержаться от смеха было трудно, ибо уши у пленника (он все еще шевелил ими) стали расти и покрываться серой шерсткой. Пока все думали, где же они видели такие уши, у него уже были копыта и на ногах, и на руках, а вскоре появился и хвост. Глаза стали больше, лицо – уже, оно как бы все превратилось в нос. Он опустился на четвереньки, одежда исчезла, а смешней (и страшнее) всего было, что последним он утратил дар слова, и успел отчаянно прокричать:
– Только не в осла! Хоть в коня… в коня а э а ио о о!
– Слушай меня, Рабадаш, – сказал Аслан. – Справедливость смягчится милостью. Ты не всегда будешь ослом.
Осел задвигал ушами, и все, как ни старались, захохотали снова.
– Ты поминал богиню Таш, – продолжал Аслан. – В ее храме ты обретешь человеческий облик. На осеннем празднике, в этом году, ты встанешь пред ее алтарем, и, при всем народе, с тебя спадет ослиное обличье. Но если ты когда нибудь удалишься от этого храма больше, чем на десять миль, ты опять станешь ослом, уже навсегда.
Сказав это, Аслан тихо ушел. Все как бы очнулись, но сиянье зелени, и свежесть воздуха, и радость в сердце доказывали, что это не был сон. Кроме того, осел стоял перед ними.
Король Лум был очень добрым, и, увидев врага в столь плачевном положении, сразу забыл свой гнев.
– Ваше высочество, – сказал он. – Мне очень жаль, что дошло до этого. Вы сами знаете, что мы тут ни при чем. Не сомневайтесь, мы переправим вас в Ташбаан, чтобы вас там… э э… вылечили. Сейчас вам дадут самых свежих репейников и морковки…
Неблагодарный осел дико взревел, лягнул одного из лордов, и на этом мы кончим рассказ о царевиче Рабадаше; но мне хотелось бы сообщить, что его со всей почтительностью отвезли в Ташбаан, и привели в храм богини на осенний праздник, и тут он снова обрел человеческий облик. Множество народу – тысяч пять – видели это, но что поделаешь; а когда умер Тисрок, в стране наступила вполне сносная жизнь. Произошло это по двум причинам: Рабадаш не вел никаких войн, ибо знал, что отпускать войско без себя очень опасно (полководцы нередко свергают потом царей), а, кроме того, народ помнил, что он некогда был ослом. В лицо его называли Ра бадашем Миротворцем, а за глаза – Рабадашем Вислоухим. И если вы заглянете в историю его страны (спросите ее в городской библиотеке), он значится там именно так. Даже теперь в тархистанских школах говорят про глупого ученика: «Второй Рабадаш!»
Когда осла увезли, в замке Лума начался пир. Вино лилось рекой, сверкали огни, звенел смех, а потом наступило молчание и на середину луга вышел певец с двумя музыкантами. Кор и Аравита приготовились скучать, ибо не знали других стихов, кроме тархистанских, но певец запел о том, как светловолосый Олвин победил двухголового великана и обратил его в гору, и взял в жены прекрасную Лилн, и песня эта – или сказка – им очень понравилась. Игого петь не умел, но рассказал о битве при Зулиндрехе, а королева Люси – о злой Колдунье, Льве и платяном шкафе (историю эту знали все, кроме наших четырех героев).
Наконец король Лум послал младших спать, и прибавил на прощанье:
– А завтра, Кор, мы осмотрим с тобою замок и земли, ибо когда я умру, они будут твоими.
– Отец, – сказал Кор, – править будет Корин.
– Нет, – отвечал Лум. – Ты мой наследник.
– Я не хочу, – сказал Кор. – Я бы лучше…
– Дело не в том, чего ты хочешь, и не в том, чего хочу я. Таков закон.
– Но мы ведь близнецы!
Король засмеялся:
– Кто то рождается первым. Ты старше его на двадцать минут. Надеюсь, ты и лучше его, хотя это нетрудно. – И он ласково взглянул на младшего сына, который нимало не обиделся.
– Разве ты не можешь назначить наследником, кого тебе угодно? – спросил Кор.
– Нет, – сказал король. – Мы, короли, подчиняемся закону. Лишь закон и делает нас королями. Я не свободней, чем часовой на посту.
– Ой! – сказал Кор. – Это мне не нравится. А Корин… я и не знал, что подкладываю ему такую свинью.
– Ура! – крикнул Корин. – Я не буду королем! Я всегда буду принцем, это куда веселее.
– Ты и не знаешь, Кор, как прав твой брат, – сказал король Лум. – Быть королем – это значит идти первым в самый страшный бой, и отступать последним, а когда бывает неурожай, надевать самые нарядные одежды и смеяться как можно громче за самой скудной трапезой во всей стране.
Подходя к опочивальне, Кор еще раз спросил, нельзя ли это все изменить, а Корин сказал:
– Вот стукну, тогда узнаешь!
Я был бы рад завершить повесть словами о том, что больше братья никогда не спорили, но мне не хочется лгать. Они ссорились и дрались ровно столько, сколько ссорятся и дерутся все мальчишки их лет, и побеждал обычно Корин. Когда же они выросли, Кор лучше владел мечом, но Корин дрался врукопашную лучше всех в обоих королевствах. Потому его и прозвали Громовым Кулаком, и потому он победил страшного медведя, который был говорящим, но сбежал к немым, а это очень плохо. Корин пошел на него один, зимой, и победил на тридцать третьем раунде, после чего медведь исправился.
Аравита тоже часто ссорилась с Кором (боюсь – иногда и дралась), но всегда мирилась, а когда они выросли и поженились, все это было им не в новинку. После смерти старого короля они долго и мирно правили Орландией, и Рам Великий – их сын. Игого и Уинни счастливо жили в Нарнии и прожили очень долго, но не поженились, каждый завел собственную семью, и оба они почти каждый месяц переходили рысью перевал, чтобы навестить в Анварде своих венценосных друзей.