Камо грядеши

Дело даже не во всевластном тиране Нероне, владыке Рима. Впервые мы встречаем его в романе во время грандиозного пиршества, в роскошно убранной зале, где «виден криптопортик, на колоннах которого и на полу еще темнеют пятна крови, брызнувшей на белый мрамор из тела Калигулы, когда он упал, заколотый Кассием Хереей; там убили его жену, там размозжили о камни голову ребенка; а вон под тем крылом есть подземелье, где от голода грыз собственные руки Друз; там отравили его старшего брата, там извивался от ужаса Гемелл, там бился в конвульсиях Клавдий, там — Германик». Тираны Рима безумствовали и менялись, пороки умножались, чернь бесновалась, кровь лилась рекой, а Рим все стоял как вечный символ земной власти и земного богатства, как внушительное олицетворение «всех царств мира сего», которыми вместе со «всей славой их» сатана искушал Господа в пустыне, предлагая Христу «пав, поклониться» ему.

Когда читаешь в романе Г. Сенкевича подробные и скрупулезные, явленные крупным планом описания пиров и ристалищ, дворцов и форумов, капищ и цирков, оргий и жертвоприношений, легионеров и гладиаторов, патрициев и философов, шикарных блудниц и властительных весталок, въяве открывается вся безнадежность дела галилейских рыбаков с их смиренной проповедью любви и воскресения. Хочется произнести: воистину «человекам это невозможно». И действительно — посильно ли этим «бедным человекам», христианам, в самой природе которых заключены забота о собственной плоти и ужас смерти, радоваться жесточайшей кончине, ожидающей их — от мала до велика, — в тюрьме, на кресте, на дыбе, в огне, в пасти диких зверей? И тем не менее «невозможное человеку возможно Богу». И вот мы, читатели, становимся свидетелями того, как сквозь человеческую немощь осуществляется сила Божия: шатаются сами основы великой Империи, падают языческие идолы, красноречие риторов обращается в словоблудие, эстетство делается вульгарным, земная власть и слава оборачиваются прахом, а умы и души преображаются перед явлением Христовой Истины: вот уже и римский легионер, и тюремщик, и императорская наложница, и странствующий философ принимают святое крещение.

Сугубая ценность литературы состоит еще и в том, что ее предметом всегда является человек — конкретная живая индивидуальность, наделенная характером и судьбой. Чем очевиднее в герое произведения художественной литературы черты его неповторимой личности, тем полнее становится наше знание о человеке, тем с большим правом мы можем вступать в некие внутренние отношения с литературным персонажем. Это могут быть отношения полемики, симпатии, вражды. В таком случае можно констатировать, что герои романа избежали схематизации, получились живыми, удались.

Деспот Нерон у Сенкевича — не просто некий ходульный сластолюбивый и взбалмошный тиран, злобный тупой самодур: в романе его прежде всего занимают амбиции поэта, певца, артиста, и его болезненное тщеславие повернуто именно в эту сторону: самая большая лесть в его адрес непременно должна быть проникнута преклонением перед его литературным и артистическим дарованием. Ему в голову приходит идея устроить пожар в Риме, чтобы усладить свой эстетический вкус и под впечатлением этого зрелища написать грандиозную поэму. С чтением своих опусов он вылезает и у стен горящего Вечного города, и на арену, с которой только что убрали останки первомучеников. Все это лишь подчеркивает в нем черты одержимости и полной нравственной, да и эстетической, невменяемости, сквозь которую уже не только не может пробиться воссиявший в мире свет Христов, но которая отрицает в нем саму творческую личность как таковую. Ибо творчество всегда устремлено к ценности, всегда имеет смыслообразующую цель, всегда питается от источников жизни и потому несет в себе духовно здоровое, жизнеутверждающее начало.

Но и, пожалуй, самый обаятельный герой «Камо грядеши» блистательный Петроний, этот «арбитр изящества», остроумный ритор, автор эротического, пародийного «Сатирикона», любимец Нерона, превыше всего ставящий вкус к прекрасному, так и остается в плену своих эстетских убеждений, хотя, сталкиваясь с христианами, он догадывается, что декадентскому Риму не устоять перед их живым свидетельством, а обветшавшему язычеству — перед новизной Благой вести. И пусть даже Петроний полагает, что это — не для него, столь любящего земные прихоти и услады, от которых ему следует отказаться во имя Христа, пусть он так и не становится христианином, он смутно чувствует в христианстве какую-то новую эстетику, силу и красоту. Он убеждается: действительно, нет ничего абсолютно ценного, что можно было бы противопоставить христианской истине, в мире, где даже стены императорского дворца хранят стоны и хрипы погибших насильственной смертью и где первые люди Империи, даже и восседая на пирах и форумах в роскошных тогах и ярких туниках, украшенных драгоценностями, не могут не ощущать себя завтрашними смертниками, не могут не прятать за улыбкой тревогу и страх за свою судьбу, не могут искоренить в себе алчность, зависть, коварство.

Бессильной оказывается и его вроде бы столь привлекательная логика эстета: «Что за удивительная вынужденная дань, приносимая злом добродетели?.. Происходит такое, по-моему, оттого, что поступки эти безобразны, а добродетель прекрасна. Ergo, истинный эстет — тем самым добродетельный человек. Ergo, я — добродетельный человек».

Ибо и ему, такому удачливому и «добродетельному человеку», тонкому ценителю искусства, в котором так нуждается Нерон, нет спасения от гнева переменчивого кесаря. Единственное, что он может предложить самому себе, — это ирония, поддерживающая в нем чувство собственного достоинства, и свобода в выборе часа и образа смерти. Он обставляет смерть пиршественным застольем, да так и умирает вместе со своей возлюбленной Эвникой: созвав друзей и щедро одарив их, он приказывает вскрыть вены себе и Эвнике, и, попивая вино, слушая певцов, поющих Анакреонта и играющих на кифарах, отдается во власть Танатоса. Такая «красивая» смерть — вот все, что может предложить себе и своей любимой утонченный эстет Петроний. В этом — все его достояние, вся его свобода.

Совсем иначе умирают христиане. Оклеветанные Нероном и его окружением в поджоге Рима, а также в том, что они «пили кровь младенцев, отравляли воду, проклинали весь род человеческий и совершали самые ужасные злодеяния», они осуждены на смерть. Нерон, который сам был причастен к сожжению Рима, пытается умилостивить чернь, требующую хлеба и зрелищ, раздачей подарков и устроением захватывающих кровавых представлений. Для этого из всех уголков Империи, из всех ее бестиариев в Рим привозят хищных зверей — львов, тигров, пантер, диких буйволов, волков, гиен, шакалов, в добычу которым и должны достаться христиане, согнанные до поры в тюрьмы и повергаемые там издевательствам и пыткам. Однако, когда их выгоняют на арену для участия в кровавых зрелищах, лица их выражают не ужас, не смятение, не гнев, но радость. Это — радость присутствия Живого Бога, это — радость встречи с Христом, это — радость Его любви, это — радость воскресения и жизни вечной. Мы видим, как зримо, на наших глазах один за другим погибают от мучительной смерти первые христиане и лица их озаряются нездешним светом, свидетельствуя: «С нами Бог!» Сила этого свидетельства столь внушительна, что она затмевает все ужасы кровавой бойни и обращает сердца язычников. Во всяком случае, некоторые из них с тревогой вопрошают:

«А вы заметили, что, умирая, они что-то видят? Они глядят куда-то вверх и умирают, вроде бы не страдая. Я уверен, что они что-то видят».

Так подлый, низкий, сребролюбивый предатель Хилон, раскрывший Нерону тайное укрытие христиан, где проповедовали апостол Петр и апостол Павел, и ассоциировавшийся в романе исключительно с Иудой, не выдерживает страшного зрелища казни христиан. Но более всего его поражает то, что христианин Главк, которого он предал мучителям и чью семью погубил, теперь, распятый на кресте и умирающий, в ответ на его просьбу: «Главк! Во имя Христа! Прости!» — отвечает ему: «Прощаю!»

«Тут Хилон поднялся с земли. Лицо его так сильно изменилось, что августианам почудилось, будто они видят другого человека. Глаза сверкали необычным огнем, от изборожденного морщинами лба словно исходило сияние».

Гибель христиан теперь открывается ему как их победа, немощь — как сила, смерть — как воскресение, и он сам обращается ко Христу, кается в своем предательстве, принимает святое крещение от апостола Павла и умирает на кресте как мученик. Возможно, такой была бы и судьба Иуды, если бы он покаялся…

Поначалу Хилон не верит в свое спасение.

«— Для меня нет спасения! — глухо произнес он.

— Ты ведь слышал, что Бог простил раскаявшегося разбойника на кресте? — спросил Павел…