Страница 86 из 95
Такова поэзия юных.
РОКОВАЯ НЕДЕЛЯ
Угольщик подвел.
Папа очень сердился, что мама все откладывает до последней минуты. Мама сказала, что если папа не знает, пусть не говорит, уголь еще в четверг был заказан. Папа сказал, что в городе, слава богу, угольщик не один. Мама сказала, что она об этом знает лучше папы, только как раз этот не обвешивает. Папа сказал, что ему грошовая экономия мамы костью в горле встала. Мама очень обиделась. Пускай папа сам ведет хозяйство; папа жестокий человек; мама тоже многое могла бы сказать. А папа сказал: «Завела. Старая песенка» — и вышел.
Все это происходило в воскресенье, а в понедельник утром в квартире стоял собачий холод.
Стасика уже два раза будили, раз — мама, а во второй раз — Людвика. Стасик делает вид, что спит. Под одеялом тепло, а в комнате холодно и темно, на улице холодно и грязно, а в школе…
— Мать велела спросить, ты встаешь? Вставай, а то уже поздно… Опоздаешь в школу.
Людвик тянет одеяло.
— Сейчас…
— Сейчас — это сейчас. Вставай же!
— Уйди!
Ах, как он ненавидит эту противную кухарищу, которая во все суется.
— Ладно, я вот скажу матери! Лежи, давай, лежи.
Стасик ненавидит Людвику. Ненавидит за то, что должен вставать, что сегодня понедельник, а на неделе нет праздника; за то, что учитель сегодня отдаст диктант, где Стасик сделал две грубые ошибки, о которых он знает; и наконец, за то, что сегодня первая география и его наверно вызовут, потому что остались только шестеро, кто отвечал по одному разу.
— Ну что, встает? — доносится из столовой мамин голос.
Стасик садится в кровати и начинает под одеялом лениво
одеваться.
— Ага, — говорит Людвика с торжествующей улыбкой.
— Если Людвика не уйдет, я не стану одеваться.
— Ой–ой–ой, какой скромненький, если бы кто знал!
«Чтоб ты сдохла», — думает Стасик в сердцах.
*
Серое, тусклое, стылое утро понедельника.
Серое, тусклое, постылое, как жизнь этой стократ миллионной толпы, которую она влачит в поисках пищи и одежды, по кругу, от воскресенья до воскресенья, по кругу, лениво и бессмысленно, по кругу, без ясной улыбки, без яркого стремления, без свободного вздоха впалой грудью, без этого лесного «ау» в зеленой пуще, подхватываемого громким эхом.
Воскресенье принесло скуку и разочарование, за утром понедельника последуют шесть долгих мутных дней, прежде чем наступит новое воскресенье с его скукой и апатией. Эх, господа, господа — миллионы школьной детворы вы впрягли, заставили тянуть лямку, вот и тянут ее бедные ребятки всё по кругу, по кругу, от воскресенья до воскресенья, и тупеют после многих лет мук и молчаливого, бессильного протеста!
Идет Стасик с ранцем на спине и с камнем забот на душе, стараясь делать большие шаги, чтобы каждый равнялся плитке тротуара, а по дороге ударяет рукой по жестяным вывескам лавчонок.
— Здравствуй.
Равнодушно подают друг другу руки.
— Знаешь, я вчера был в цирке.
Висьницкий всегда должен чем‑то похвастаться.
— Велика важность! Наверно, на утреннике.
И Стасик сворачивает, чтобы влезть в лужу.
Задетый, Висьницкий умолкает.
— А вот именно вечером. Да это все равно.
— Все бы ты знал, да не все бы врал. В полдень дают для детей.
— Вовсе нет, только можно взять с собой одного ребенка бесплатно, а все остальное такое же.
— Но львов на дневном не показывают.
— А вот и показывали.
— И входил в клетку?
— И входил.
— Кем клянешься?
— Клянусь отцом, — и смотрит Стасику прямо в глаза.
— Ну и попался, ты был на утреннике.
— Вовсе я не попался.
— А откуда ты знаешь, что входил в клетку?
— Знаю и знаю.
Идут рядом, сердитые, молча.
— Здравствуйте.
Червиньского Стасик тоже не любит, зубрилка и глупый.
— Знаете, я в этом диктанте не сделал ни одной ошибки.
— А как написал «последнее»? — спрашивает Висьницкий.
— Фу, тоже мне!
Это как раз одна из двух грубых ошибок Стасика.
Стасик отделяется от них, идет по краю канавы, по самому краешку, руки в стороны, удерживая равновесие. Поглядывает искоса на одноклассников и думает неприязненно:
«Щенки».
— Садись. Довольно. Теперь очередь Стасика.
Стасик быстро прячет часы. До звонка три минуты.
Еще остались только двое, кто отвечал по одному разу, а из семи, опрошенных сегодня, у четырех двойки.
Последним отвечал на «М»; на «Н» нет никого, на «О» один, а затем «П». Стась быстро представил себе весь ужас своего положения. «Скорей, звонок, скорей, — кричит он мысленно в страшном, знакомом только детям и душевнобольным ужасе. — Боже, спаси и помилуй!»
Учитель поставил отметку, сначала в блокноте, потом в журнале; пробегая взглядом список, перевертывает страницу — Стасик там на самом верху.
— Прехнер.
Стасик перевел дыхание. «Боже милосердный, благодарю тебя!» Сердце его, колотившееся неспокойно после испытанного потрясения, преклонило колени в покорной молитве.
Значит, он будет отвечать в субботу: выучит на пятерку — всю большую перемену будет повторять!
А Прехнер медленно одергивает блузу, очень медленно закрывает книжку, откашливается.
— К доске, — торопит учитель.
Прехнер медленно вылезает из парты. И звонок.
В самом начале один тихий, приглушенный звук; это сторож берет колокольчик в руки, а потом целая волна громких, сочных спасительных ударов.
Учитель махнул рукой, отложил ручку, закрыл журнал и вышел.
Класс оглашает десяток голосов. Стасик присоединяется к группе, где Прехнер рассказывает, что он книги в руках не держал и не ответил бы ни слова. Видно, что не хвалится, а на самом деле не знал. И ничего удивительного: он уже три раза отвечал. Учитель хотел его поймать, это ясно.
Первая перемена короткая.
На уроке закона Божьего сосед дает Стасику обещанную книжку. Стасик смотрит оглавление, держа книжку в парте, потом вначале как бы нехотя, а затем уже внимательнее пробегает содержание первой главы; наконец кладет книгу на парту, прикрывая наполовину законом Божьим, — интересно.
— Что ты читаешь? — спрашивает его ученик с задней парты.
Стасик тревожно взглядывает на ксендза.
— Не твое дело; не суй свой нос.
Урок проходит быстро.
В душу Стасика закрадывается беспокойство. Уже послы донесли, что Спаржа принес тетрадки, уже дежурный зовет, чтобы садились по местам, уже педель два раза стучал ключом в застекленную дверь, чтобы вели себя тише. Стучать ключом по стеклу он научился у инспектора: обезьянничает.
Урок начинается.
— Кого нет в классе?
Спаржа переписывает оценки из блокнота в журнал. Ученики на первой парте привстают, чтобы по движению ручки отгадать,
кто сколько получил, — показывают на пальцах.
— Дежурный!
Выскакивают оба: один еврей, другой католик; Спаржа еврею тетрадей не дает: как‑никак это работа ответственная.
— Ой, это моя тетрадка, дай!
— Подождешь, по очереди!
— Пшемыский.
— Давай!
Стасик не отваживается взглянуть. Листает страницу за страницей: два, три, три, два, три, два, три, три — а теперь?
На щеках у него выступил румянец. Сердце колотится, как на географии. На первой странице две маленькие ошибки, подчеркнутые один раз, третья — подчеркнута волнистой линией — и одна из тех двух грубых ошибок. Нечего и смотреть: двойка.
— Сколько?
— Отстань!
Стасик прикрывает глаза, переворачивает страницу и закрывает ее промокашкой. Промокашку понемножку отодвигает. Нет красных чернил, нет, нет; может, хотя бы с двумя минусами? И вот эта фатальная фраза. Но во сне это или наяву? Нет! Стасик готов от радости закричать: ошибка есть — тут она, бестия, а Спаржа ее не заметил. Смелым движением Стасик открывает отметку: тройка с минусом. Если бы Спаржа заметил, была бы двойка. И Стасик испытывает очень сложное чувство: благодарен Спарже, что тот не заметил ошибку и зол на него, что за одну грубую ошибку и две маленькие поставил только тройку с минусом: ведь мог поставить и чистенькую.
— Видишь? — показывает соседу.
Сосед доброжелательно улыбается.
— А у тебя сколько?
— Три с плюсом.
Они стали сравнивать ошибки.
— Тише, — делает замечание учитель.
И начинается исправление ошибок, десятки правил, повторяемых десятки, мало — сотни раз. Стасик смотрит на тройку с минусом и ни о чем не думает: его нервная система целиком исчерпана. Сидит бессмысленно и даже не радуется.
— Пшемыский!
Стасик встает.
— Почему? — спрашивает учитель.
Стасик умоляюще смотрит на товарищей.
— Превосходная степень*, — жужжат со всех сторон.
— Превосходная степень, — повторяет Стасик.
— Что: «превосходная степень»? — спрашивает учитель, беря ручку.