Страница 2 из 7
Первый Вселенский Собор не просто принял Символ веры. Он анафематствовал всех тех, кто не принимает возглашенного им исповедания. И позднее догматы принимались в виде: "Аще кто не исповедует, яко... да будет анафема"" [6].Кротов цитирует лишь первую фразу и заявляет, что из нее видно, "насколько Кураев безграмотен богословски" (Континент, с. 272). Что именно здесь богословски безграмотного, он, впрочем, не поясняет.Да, канон и догмат - не одно и то же. Догмат - норма вероучения, канон - норма церковной дисциплины. Догмат - теория, канон - практика. Я и не отождествляю их, но лишь говорю, что догматическое содержание в жизнь Церкви входило будучи облаченным в форму дисциплинарного канона. Факт есть факт: все определения веры предлагались в церковной истории не просто как теоретические конструкты, а как обязательные нормы. Все они сопровождались дисциплинарными предупреждениями, что, собственно, и есть канон. Напомню, что большинство канонов содержат в себе упоминание о наказании: "если нечто недолжное сотворит клирик, то да будет извержен, если мирянин - да будет отлучен". Анафема и есть отлучение от Церкви, то есть именно та канонически-дисциплинарная мера, которая и завершает формулировку вновь провозглашаемого догмата.Необходимые как в журналистской полемике, так и в богословии чувства осторожности и трезвости опять оставили Кротова.
Упомянутые им "элементарные правила интеллигентной этики общения" включают в себя требование не считать собеседника и оппонента заведомым идиотом. О том, что Догмат и канон - не одно и то же, знает любой студент-богослов. Так что обвинять меня в незнании этого положения - неумно. Кроме того, то же чувство реализма должно было подсказать Кротову, что дилетанту лучше не спорить с профессионалом в области, в которой тот работает. Ведь вопреки утверждению Кротова о том, будто "Кураев после недолгого взлета на место преподавателя официального университета Патриархии был низвергнут" (Континент, с. 274), я являюсь профессором Свято-Тихоновского Православного Богословского Института. Я оставил пост декана в Православном Университете. Но оставил сам, а отнюдь не был "низвергнут". Оставил - вопреки сопротивлению и студентов, и ректора. Оставил из желания избавиться от административной ответственности и нагрузки и сосредоточиться на книжной работе (о своих мотивах я рассказал в газете "Радонеж" [7].Столь же неверно утверждение Кротова, что диаконом я остаюсь "не по собственной воле".
Если в Московской Патриархии (где в свое время не удовлетворили прошение Кротова о его собственном рукоположении) согласятся ознакомить его с моим "делом", он там увидит, что еще в 1990 году Патриархом Пименом было подписано ходатайство ректора Московской Духовной Академии архиепископа Александра о моем рукоположении в сан священника. Еще он увидит, что, исполняя это благословение Патриарха Пимена, архиепископ Кирилл, только что ставший главой Отдела внешних церковных сношений, направил письмо к Румынскому Патриарху Феоктисту с просьбой, чтобы тот совершил рукоположение (в те годы я был студентом в Богословском Институте Бухареста). И это было лишь мое желание, возникшее после первой, промежуточной диаконской хиротонии, - подольше задержаться в диаконском сане. Почему это желание с тех пор во мне лишь окрепло? - Об этом было сказано в интервью "Как научный атеист стал дьяконом" в газете "Татьянин день" [8]. А домыслов строить тут не нужно.Поскольку со мной Кротов полемизирует уже не первый год - он мог бы с этими текстами ознакомиться.Есть, впрочем, такие стороны моей жизни, которые до совсем недавнего времени были известны только очень небольшому кругу людей - так что о них Кротов не знал. Мне приходится встречать не только словесное сопротивление, но и более жесткое. Были и письма с угрозами и "приговорами", было и нечто большее писем.
Прессе я об этом рассказал лишь недавно [9].Так что мне особенно интересно было читать кротовский комментарий к моему тексту: "Дух времени и в прошлом столетии бил по рукам и устам тех, кто дерзал избрать Православие и встать на его публичную защиту. Православный интеллигент и в прошлом веке рисковал нарваться на отповедь, подобную той, что Белинский адресовал Гоголю за его "Избранные места"" [10].Комментарий Кротова: "Кураев боится состояния "прелести", самообмана, а сам в нем находится. Это проявляется в постоянном плаче: его-де "дух времени" бьет "по рукам и устам", как и всех, кто дерзнул "избрать Православие и встать на его публичную защиту". Если ограничиться фактической стороной дела, такие заявления - признак спутанного сознания, принятия метафоры за реальность. На самом деле никто Кураева не бил и не гонит, у него просто мания преследования. Кришнаитов в Ростове-на-Дону били, а вот Кураева - нет, не били" (Континент, с. 277).Во-первых, в моем тексте речь идет о прошлом веке, а не обо мне. Кротов опять видит первое лицо там, где его нет. Во-вторых, сама статья Кротова и есть пример интеллигентской "отповеди" защитникам Православия. В-третьих, зачем материализовывать "духи" и полагать, будто выражение "дух времени бьет по рукам и устам" означает применение именно физического насилия. В-четвертых...
ну, пусть действительно почитает заметку в "Труде".После того, как мера корректности Кротова в обращении с критикуемыми им текстами стала ясна, можно коснуться его главного обвинения в мой адрес. И здесь наш разговор уже выходит за рамки сюжета "как поссорились Иван Никифорович с Иваном Ивановичем". Кротов обвинил меня в антисемитизме и расизме. А, значит, мы стоим на пороге очень важного разговора: какие именно суждения квалифицируются как антисемитизм и вследствие чего подобные суждения рождаются на свет.Четыре довода в обнажение моего антисемитизма предлагает Кротов. Проверим их доброкачественность. Продолжаем сопоставление моих текстов и кротовской реакции на них.Аргумент первый. В моей брошюрке "Размышления православного прагматика о том, надо ли строить Храм Христа Спасителя" [11] говорится: "В Реймском соборе не стали восстанавливать его былые витражи. И сегодня древние формы этого собора украшены подчеркнуто современными витражами Марка Шагала. Минкульт России явно не попустил бы такого неуважительного отношения к "памятникам истории и культуры". Я не думаю, что витражи в стиле Марка Шагала были бы уместны в Храме Христа Спасителя (хотя, мне кажется, что весьма большая часть антихрамового шума происходит именно из-за этого: "неужели роспись Храма поручат не нашим, не апрелевцам? Неужели - Глазунову и его патриотам?").
Более того, я не вижу смысла в копировании росписи прошлого века. Сохранившиеся фрагменты полотен можно показать в музее при Храме (в нижнем его этаже). Сам же главный Храм России я предпочел бы увидеть расписанным не итальянскими подражаниями, а в стиле древнерусских фресок".Кротов на этом основании обвиняет меня в антисемитизме. Сказав: "Кураев, как и всякий антисемит...", он в качестве первого аргумента своего обвинения утверждает: "В памфлете в защиту строительства Храма Христа Спасителя он издевался над "шагалами"" (Континент, с. 272). Честно говоря, впервые встречаю словосочетание "пафлет в защиту". Памфлеты, кажется, пишутся не в защиту, а в обличение... Но спорить с журналистом на эту тему не стану. Мне интересно здесь другое: неужели для Кротова слово "наши" означает только "евреи"? И сказать "апрелевец" - все равно, что сказать "еврей"? Кротов подтвердил то, о чем решаются писать лишь самые крайние националистические листки: все политические противостояния в современной России лишь маскируются под противостояние "демократов", "западников", "апрелевцев" и "патриотов" - на самом же деле это просто противостояние евреев и русских.Этой мысли не было у меня. Живопись Шагала я называю не "еврейской", а "подчеркнуто современной". И не иконописцев-евреев я не желал бы видеть расписывающими Храм Христа Спасителя.
Я всего лишь не хочу видеть в нем модернизма (в том числе итальянского модернизма). Если Кротов в этом моем неприятии модернизма в церковной живописи увидел антисемитизм, если для него Шагал прежде всего еврей и лишь затем художник, - то это свидетельствует о том, что национализмом поражен его собственный взгляд на мир. Именно он фиксирует национальность человека прежде всех остальных его черт.Второй аргумент в пользу своего тезиса о моем антисемитизме Кротов строит на основании другой моей книги - "Вызов экуменизма".Привожу свой текст: "Слишком много оскорблений своему национальному и религиозному чувству услышали православные из уст местечковых митинговщиков. Например, 18 октября 1905 года, накануне киевского погрома, в Киеве вполне обычны были сцены типа: "Манифестанты ворвались в Николаевский парк и здесь сорвали инициалы и надписи с памятника императора Николая I. При этом евреи, набросив на памятник аркан, старались стащить статую Императора с пьедестала. Некоторые же из толпы влезли на памятник и пытались укрепить в руке статуи красное знамя. Всех, проходивших мимо, манифестанты заставляли снимать шапки перед красными флагами. Был случай, когда на одной из улиц они, набросившись на проезжавшего священника, сбили с него шапку палками.