Страница 22 из 26
— Видишь ли,— говорила она мне,— я чувствую мое состояние. Уже давно я слежу за развитием болезни и знаю, что недолго проживу. Временами я бываю печальна, потому что у меня разные сомнения, которые заставляют меня страдать. Я была так мало образованна. Я ничего не знала, потому что так мало училась. Никогда не было у меня духовника, с которым бы я осмелилась говорить. Я сейчас же закрывала рот, который я раскрывала с таким трудом, потому что ты знаешь, как я робка. Тогда я оставалась с моими тяжелыми мыслями… Ах, как я была нехороша и как еще и теперь нехороша! Как не достает мне доброты ко всем, меня окружающим! Господи, как бы я желала быть хорошей!
Через минуту она прибавила:
— Как недолго оставался Буго у нас. А моя робость помешала мне говорить с ним так откровенно, как я это делаю теперь. Потому что мне нужно вырвать из моего сердца мысли, которые меня тяготят.
Я не могла удержать тогда моих слез.
— Не печалься,— сказала она.— Я покину жизнь без сожаления. Я даже не прошу Бога ни продлить мою жизнь, ни укоротить моих страданий. Но, когда я умру, куда я пойду?
— На небо!— воскликнула я.
— Да?— спросила она с сомнением, качая головой, как будто она сомневалась, что она будет принята. Потом она прибавила: — Как же я пойду туда одна, когда я так робка?
В ее сердце зародилась мысль, которую я прочла. Она заговорила о своей дорогой сестре, которая была ее второй матерью и о которой, как я была уверена, она заговорит со мною только в последний момент. Она стала затем говорить о земных предметах, что они содержат в себе только одни разочарования; говорила о небесном счастье и о том, что она хотела бы тщательно приготовиться к переходу.
Я поняла, что длинная, подробная, полная исповедь всей ее жизни принесет ей большое облегчение. Она сознает, как несовершенна была ее прежняя жизнь. Потом, ее сердце в последнее время чрезвычайно развилось и созрело. Господи! Зачем вас там задерживают! Если бы вы могли приехать! А как было бы ужасно и тягостно, если бы вы приехали после того, как ее светлый, ясный ум будет измучен всеми муками одиночества и беспомощности души. Именно сейчас она нуждается в помощи. Среди всей тревоги, о которой я вам говорила, она сохраняет присутствие духа.
— Бог все делает хорошо,— говорила она мне.— Он отсрочил мое первое причастие, которое я, будучи слишком молодой, не приняла бы достойно. Теперь Он берет меня из мира, где я бы не сумела противостоять злу. Да будет надо мною Его благословенная воля!"...
Я слишком знал Гаэтану, имел слишком большую опытность в движении человеческой души, чтобы не почувствовать того, что скрывалось под этим опасением.
Начиналось великое и совершенное очищение ее души. Бог бросал золото в горнило, чтобы отделить всякую примесь. Я поторопился написать ее матери:
"Тщательно я сохраняю ваше письмо, где я вижу весь ум и все сердце вашего дорогого ребенка. Что же касается до ее души, до ее совести, то, хотя и наблюдал их недолго, я увидел их до глубины. Не беспокойтесь. Она, как Ангел, тихо отлетает к небесам. Более длинные откровенные беседы со мною могли бы утешить ее. Но они не открыли бы мне ничего нового. Это — душа совершенно чистая... И, так как она мужественна, мне остается только научить ее освятить ее страдания. Несколько слов, несколько порывов, от времени до времени взгляд на Распятие… Но я это ей лучше сам напишу. Так будет лучше".
Действительно, в тот же день я написал Га-этане. Я сделал вид, что не знаю о том, как она мучается. Я не хотел показывать ей, что об этом знаю и какое значение придает этому ее мать. Я постарался только возбудить радость в ее сердце, дать ей покой и доверенность к Богу, вложить в нее великое искусство страдать с радостью.
Я не удовольствовался только письмом. Помня сказание Евангелия, что Ангел сошел утешать Спасителя, когда Он упал духом в саду Гефсиманском, и тревожась видеть столь молодое существо во власти телесных и душевных страданий, я воспользовался свободным днем и отправился к ней.
Как в такие минуты чувствуешь цену великих изобретений современного гения! Как прекрасны эти железные дороги, которые с быстротою молнии переносят Божиих посланников! Вдали от вас страдает, умирает ребенок. Вы можете посвятить ему лишь несколько часов. Вы уезжаете вечером в тот час, когда бы вы уснули дома, а утром вы стоите у его изголовья. Вы благословите, укрепите, ободрите, возбудите мир и радость в душе, которой так нужна ваша помощь…
Я предупредил мою больную следующим письмом:
"13 января 1869 года. Мое дорогое дитя. Одно дело приводит меня в Париж. Я воспользуюсь этим, чтобы посетить вас. Я был с вами, чтобы вместе отпраздновать радостный день Рождества,— теперь я счастлив, что мы вместе отпразднуем знаменательный день Царей76.
Маги принесли Спасителю в дар золото, ладан и смирну. А мы, дорогое дитя, принесем ему один лишь дар, хотя более высокой цены: наше сердце с его страданиями; наше сердце кроткое, покорное, смирившееся, любящее всегда Господа, хотя Его рука и бывает тяжела; сердце, говорящее Богу: "Владыко, верю, что для моего блага и любви ко мне Ты послал мне болезнь. Верую, Господи, но приумножь мою веру!"... Прощайте, милое дитя, до понедельника. Непрестанно молюсь за вас и благословляю вас из глубины моего сердца".
4. Распятые бриллианты
Я провел около нее лишь два дня, но и они оставили во мне неизгладимые воспоминания.
Подобно тому как достаточно капли дождя, чтобы прекратить бурю, так и мне потребовалось лишь несколько слов, чтобы водворить спокойствие в робком сердце этого благочестивого ребенка. Все тучи, все напрасные опасения исчезли. Ее чистая душа стала снова безоблачной, и она вся была охвачена желанием приблизиться к Богу. Она пожелала приобщиться. Вот как это происходило.
Церковь находилась в нескольких верстах от дома. Заложили карету. Я поехал один, чтобы никто не мог рассеять меня в столь священную минуту. Я вошел в церковь, вынул Святые Дары из Дарохранительницы, положил их в маленький золотой сосуд, возложил на грудь и возвратился. Ничто не могло сравниться для меня с [этим] каким-то небесным миром, который я тогда переживал.
Когда я подумал, что Бог земли и неба тут, у моего сердца, что Он вышел из яслей, чтобы дать маленькой больной то, что ценою моей крови я бы желал дать ей: утешение, силу к страданию,— тогда мои глаза наполнились слезами. Великие тайны религии, как вас не понять!
Мои глаза в тот день были в слезах, я весь день дрожал от волнения. Гаэтана была сосредоточена и так сияла восторгом, как Ангел. "Благодарю,— сказала она мне с таким выражением, которого я никогда не забуду,— я переполнена миром". И она могла бы не говорить: этот мир был ясен по ее глазам.
После полудня я сидел у кровати больной, разговаривая с ней. Вошла ее мать, поцеловала ее в лоб, отведя ее прекрасные волосы, которые всегда свободно падали на ее плечи, и, обняв ее голову рукою, сказала мне:
— Гаэтана хочет сказать вам одну вещь, но не смеет.
— Неужели вы стесняетесь даже сегодня? Не будьте всегда такой робкой! — Потом я прибавил: — Ну что же? Скажите, чего вы желаете.
Признаюсь, я не ожидал того, что она ответила. Она горячо желала золотого кольца, украшенного бриллиантами. Она желала, чтобы это было кольцо самой лучшей работы. Она боялась только, что это желание ее не будет угодно Богу; и она меня ждала, чтобы, прежде чем попросить об этом родителей, посоветоваться со мной.
Я вспомнил тогда об одном восхитительном выражении Франциска Сальского… На его пасторском кресте были прекрасные бриллианты. Кто-то удивлялся этому.
— О,— сказал он, смеясь,— вы же видите, что это бриллианты распятые.
— Милое дитя,— сказал и я, улыбаясь, девушке,— вы на кресте. Значит, и ваши бриллианты будут бриллианты распятые.
Тотчас принесли все лучшие кольца, какие только могли найти в городе. Она выбрала одно. Я его благословил. Ее мать надела его ей на палец. Гаэтана была восхищена.
Было ли то последнее проявление природного влечения к прекрасному, которое живет до конца в сердце молодых девушек? Или она придавала этому высшее значение и, расставаясь с землей, мечтала уже о вечном обручении с небесной жизнью? Она не сказала мне этого, а спросить ее мы не смели. Позже, когда она умерла, ее мать и сестры собрали бриллианты с ее колец, ее жемчуга, ее серьги. Они расположили их в форме креста на нижней части чаши, которую я сохраняю как святыню. Это, действительно, бриллианты распятые, и я не могу смотреть на них без волнения.