Страница 100 из 107
Асхандий, мой отец, дорогой моему сердцу, вместе с нежною матерью и со всеми моими родственниками вспомните о Лектории на вечере Ιχθύς». Так эта надпись зараз проливает свет на учение о крещении и причащении и говорит о молитвах за умерших. С эпитафией Пектория в близкой связи стоит другая могильная надпись, принадлежащая Аверкию, замечательная по историческим и догматическим указаниям, в ней содержащимся. Хотя содержание ее заимствуется из письменных источников византийского происхождения, но смысл и дух ее позволяют отнести ее к подлинным произведениям, имеющим в основе оригинальный текст. Вот как она читается: «Я, гражданин избраннаго города (т. е. Иераполя) еще при жизни воздвигнул этот памятник, чтобы со временем найти в нем себе успокоение (замечательно, что здесь говорится об устройстве гробницы или памятника еще при жизни, — заботливость, показывающая и свободу составителя надписи и его достаточные средства). Мое имя Аверкий. Я ученик Св. Пастыря, Который пасет овец Своих на горах и долинах и имеет всевидящее око. Он научил меня слову истины и послал в Рим царицу, одетую в золотую одежду и золотую обувь». Замечательно воззрение на Рим, как на столицу, как на царственный город всего христианского мира, воззрение, высказываемое одним из восточных пилигримов, который желание посетить Рим считает за вдохновение свыше.
Действительно, в продолжение трех-четырех первых веков Рим был центром, куда стремились пилигримы со всего христианского мира, привлекаемые сюда множеством могил мучеников и особенно желанием видеть и поклониться гробам апп. Петра и Павла. Так говорят Иероним на западе и Златоуст на востоке. Аверкий продолжает в духе этих свидетелей. «Я видел, — говорит он, — еще во время пути туда, народ, носящий золотые перстни на руках, видел область сирийскую, все ее города и между ними Низибис и перешел Евфрат». Затем следует переход от повествовательной части Аверкиевой надписи к части догматической. «Вера, — говорит далее надпись, — предносила и предлагала мне в пищу рыбу жизни, подавая пищу и питие» (указание на то, что Аверкий, как во время своих путешествий, так и в прочее время своей жизни, принимал таинство евхаристии, постоянно и глубоко веровал в силу этого таинства)". Замечательные строки Аверкиевой надписи возводят нас к древнеримским юридическим воззрениям на неприкосновенность могил и указывают на господство этих воззрений и в мире христианском. «Слова эти я, Аверкий, велел начертать на могильном камне, имея от роду семьдесят два года. Пусть помолится каждый, кто пройдет мимо него, но никто да не дерзает наложить другого холма на тот, который заключает мои кости.
А кто поступит таким образом, тот римской казне заплатит две тясячи золотых штрафу и тысячу золотых Иераполю, моему любезнейшему отечеству». Последние слова надписи дают наглядное подтверждение той мысли, что не только языческие, но и христианские могилы стояли под охраной римского законодательства. Христианин Аверкий сооружает могильный памятник и угрожает тем, кто осмелился бы посягнуть на него, определенным штрафом в пользу римского правительства и своего родного города.
Итак, символ рыбы имеет значение для характеристики древнехристианского эпиграфического стиля и составляет надежный критерий христианского происхождения известной надписи. Но то, что мы заметили относительно этого символа, не может распространяться на множество других символов древнехристианского искусства, частью по их близкому отношению к тем же сюжетам искусства древнеримского, частью, по их сравнительной редкости и малоупотребительности, если взять в расчет значительную массу христианских эпитафий и надписей, начиная с катакомб до памятников позднейшего церковного искусства.
Примечание
1Как справедливо замечает Герике в своем руководстве, — Guericke, Lehrbuch der christlich kirchlichen Archaologie.
2Труд. т. III, народн. дневник.
3Σΰ και τα Ίορδάνεια ρείθρα ήγίασας οΰρανόθεν καταπέμψας το "Αγιόν Σου Πνεΰμα και. τάς κεφάλας των έκεΤσε έμφωλευόντων συνετριψας δρακόντων, — Goar Εύχολ. ρ. 371; ed. 2, 1730.
4Памятники отреченной литер. I, 16–17.
5В тот же день на Руси праздновали Роду и Рожаницам, — Голубинского Ист. Р. Ц. I, 22, 855.
6F. Piper, Einleitung in die monumentale Theologie. Cotha. 1867.
7F. Kraus, Ueber Begriff, Urafang, Geschichte der christlichen Archaologie. Freiburg.1879.
8F. Piper, Einleitung in die monumentale Theologie, 1867, ss. 54–69.
9Гр. А. С. Уваров, Мегалитические памятники в России, — Древности. Труды Моск. Археол. Общ. VI, 270.
10. Dolmendol — камень, maen — стол; menhir — maen — камень, hir — длинный; cromlech — crom — очертание, окружность, lech — место. Названия составлены из слов кельтского языка ученым Бодэном (Baudin), — Древности. Труд. Моск. Арх. Общ. VI, 27111 П. С. Р. Л. V, 250.
12См. рис. у Mullcr und Mothes, Illustrirtes archaolog. WBrterbuch, 1878. s. 578; нереставрированный вид его у Ранке, Человек, т. II, стр. 615. Сл. Kugler, Handbuch der Kunstgeschichtc, Stuttg- 1872, I, s. 4–5.
13 Вейс, Внешний быт народов, М. 1873, I, 1, 355–356; сл. Kugier, Handbuch der Kunstgeschichte, I, 308.
15Сл. Прибавл. к изд. твор. св. отцов, 1884, ч. 34, стр. 468, прим. а. Тут же и о превращении другой пещеры из жилья в церковь.
16Пал. Сборн. т. I вып. 3, стр. 54.
17 Римл. XVI, 3–4; еп. Колос. IV, 15: Филим. 1, 2 и др.
18In Malth. XXXII: τότε at οΐκίαι έκκλησίαι. ησαν νυνΐ. δε ή εκκλησία οίκία γέγονε. In Epist. ad Rom. XXX: oυτω γαρ ησαν ευδόκιμοι, ώς και την οΐκίαν έκκλησίαν ποιησαι.
19Время написания и автор названного произведения положительно неизвестны. В старое время Филопатрис приписывался известному Лукиану Самосатскому, но историческая критика признает его сочиненным не ранее IV века и даже гораздо позже. Во всяком разе нет оснований отрицать в авторе Филопатриса знакомства с порядками древнехристианскими.
20Описание помпейских домов и план одного из них см. у Классовского, Помпея и открытые в ней древности, стр. 65–74, 176–178. С. Петерб. 1856.
21 Recognit.s.Clement. X, 71. 60
22Homil. in Psalm. CXV.
23Творен, св. Григория Нисского в русое, перев. ч. VIII, стр. 159–160, 170–171. 62
24Lamprid. Vita Alexandr. Sever, cap. Х1ЛХ.
25Histor. Eccles. 1. VIII с 1; русск. перев. т. I, стр. 468–469.
26Ibid. VIII, 2; русск. перев. т. I, стр. 470–461.
27 De morte Persecut. cap. XII; русск. перев. ч. 2, стр. 168. Изв. Русск. Археологическ. Инст. в Конст. т. II, 116, 175.
28Творения Тертуллиана в русск. перев. ч. I, стр. 122–123. Adv. Valentinian. cap. Ill: nostrae columbae domus simplex in editis semper et apertis ad lucem; am'at figura Spiritus Sancti orientem Chrisli figuram; русск. перев. ч. IV, стр. 32.
29Ό οΐκος έστω επιμήκης κατ' ανατολάς τετραμμένος έξ έκατέρων των μερίδν τά παστοφόρια προς άναιολήν, δστις ε'οικε νηί. Пастофории, по общепринятомумнению, — боковые отделения алтаря, куда вносились диаконами после причащения останки евхаристии, и где, надо полагать, предварительно складывались и хранились вместе с богослужебными принадлежностями приношения верующих. Constit. Apostol. lib. VIII cap. 13; Лаодик. соб. прав. 21.
30Постан. Апост. в русск. перев. стр. 89–91, 266–268, 281 и др.
31Commentar. in Ezechielem 1. XII, cap. XI: Minge, Patrolog. ser. lat. t. XXV col. 375.
32П. И. Цветков, Аврелий Пруденций, прилож. стр. 191–192.
33Будущему исследователю катакомб — Антонио Бозио было в это время не более трех лет. Этот гениальный антикварий, прозванный Колумбом подземногоРима, был уроженцем Мальты и свою раннюю молодость провел в Риме в Collegio Romano. Открытия, сделанные на месте древнего христианского кладбища, глубоко заинтересовали любознательного юношу. С 18 лет он посвятил себя изучению священных подземелий и продолжал свой труд в течение 36 лет с необычайной настойчивостью. Вооруженный солидными знаниями, какие только могла доставить ему тогдашняя литература, преимущественно же отеческие творения, жития святых, мартирологии и записки пилигримов, он спустился в римские подземелья и по указанию этих руководителей, с опасностью собственной жизни, шаг за шагом овладевал нитью исторического лабиринта. Бозио сам рассказывает о себе, как однажды, в сопровождении нескольких спутников, он так увлекся и зашел так далеко, что потерял путь к выходу и едва не сделался жертвой неосторожности. Взятый на дорогу запас провизии и свеч был издержан, и положение до такой степени стало опасным, что, по собственным словам Бозио, его бедному телу предстояла участь найти себе последнее упокоение среди могил и останков мучеников. К счастью науки этого не случилось, и увлекающийся исследователь сделался с тех пор осторожнее. Несмотря на новизну предмета, труды Бозио были чрезвычайно плодотворны.