Страница 93 из 150
Конечно, я повторяю зд?сь мысли старыя, вс?мъ изв?стныя; но почему не повторять иногда старой истины? Есть мысли, которыя всякій знаетъ, но только въ теоріи; чтобы понимать ихъ въ ежедневномъ прим?неніи, для этого, кром? просв?щенія умственнаго, нужна еще просв?щенная жизнь, устроенная посреди просв?щеннаго общества, гд? мысли изъ отвлеченнаго умозаключенія обратились въ неприм?тную привычку: до т?хъ поръ истина еще не пошлость.
Вотъ почему Н?мецкій ученый, отличающійся самою щекотливою чопорностью, скор?е пойметъ нравственность стиховъ Языкова, ч?мъ многіе изъ самыхъ снисходительныхъ его Русскихъ читателей.
А между т?мъ, если мы безпристрастно вникнемъ въ его поэзію, то не только найдемъ ее не безнравственною, но врядъ ли даже насчитаемъ у насъ многихъ поэтовъ, которые могли бы похвалиться большею чистотою и возвышенностью. Правда, онъ восп?ваетъ вино и безъименныхъ красавицъ; но упрекать ли его за то, что т? предметы, которые д?йствуютъ на другихъ нестройно, внушаютъ ему гимны поэтическіе? – Правда, пьянство есть вещь унизительная и гадкая; но если найдется челов?къ, на котораго вино д?йствуетъ иначе, то вм?сто безнравственности, не будетъ ли это напротивъ доказательствомъ особенной чистоты и гармоніи его души? – Положимъ, что на васъ производятъ д?йствіе чистое и поэтическое только весна, цв?ты и музыка, а все другое, что возбуждаетъ ваши нервы, внушаетъ вамъ мысли нечистыя, – въ этомъ случа? вы хорошо д?лаете, воздерживаясь отъ всего возбудительнаго. Однако это не должно м?шать вамъ быть справедливыми къ другимъ. И виноватъ ли Языковъ, что т? предметы, которые на душ? другихъ оставляютъ сл?ды грязи, на его душ? оставляютъ перлы поэзіи, перлы драгоц?нные, огнистые, круглые?
Изберите самыя предосудительныя, по вашему мн?нію, изъ напечатанныхъ стихотвореній Языкова (ибо о ненапечатанныхъ, какъ о непризнанныхъ, мы не им?емъ права судить), и скажите откровенно: производятъ ли они на васъ вліяніе нечистое?
Когда Анакреонъ восп?ваетъ вино и красавицъ, я вижу въ немъ веселаго сластолюбца; когда Державинъ славитъ сладострастіе, я вижу въ немъ минуту нравственной слабости; но, признаюсь, въ Языков? я не вижу ни слабости, ни собственно сластолюбія; ибо гд? у другихъ минута безсилія, тамъ у него избытокъ силъ; гд? у другихъ простое влеченіе, тамъ у Языкова восторгъ, а гд? истинный восторгъ, и музыка, и вдохновеніе – тамъ пусть другіе ищутъ низкаго и грязнаго; для меня восторгъ и грязь кажутся такимъ же противор?чіемъ, какимъ огонь и холодъ, красота и безобразіе, поэзія и вялый эгоизмъ.
Впрочемъ судить такимъ образомъ о сочиненіяхъ Языкова могли бы мы только въ такомъ случа?, когда бы изо вс?хъ стихотвореній его мы знали одни застольныя и эротическія. Но если, при всемъ сказанномъ, мы сообразимъ еще то, что, можетъ быть, н?тъ поэта, глубже и сильн?е проникнутаго любовью къ отечеству, къ слав? и поэзіи; что, можетъ быть, н?тъ художника, который бы ощущалъ бол?е святое благогов?ніе передъ красотою и вдохновеніемъ, то тогда вс? упреки въ безнравственности покажутся намъ странными до комическаго, и намъ даже трудно будетъ отв?чать на нихъ, ибо мудрено будетъ понять ихъ возможность.
Но довольно. Уже слишкомъ много останавливались мы на предмет? и безъ того слишкомъ ясномъ. Есть предуб?жденія, которыя не признаютъ и очевидности; есть близорукость, которой не поможетъ никакой телескопъ. Мы пишемъ для людей зрячихъ и безпристрастныхъ.
Стихотворенія Языкова внушаютъ намъ другой вопросъ, бол?е д?льный и бол?е любопытный, и въ этомъ случа? особенно желалъ бы я найти сочувствіе моихъ читателей.
Благословенны т? мгновенья,
Когда въ виду грядущихъ л?тъ,
Предъ ?иміамомъ вдохновенья
Священнод?йствуетъ поэтъ.
Д?ло критики, при разбор? стихотворцевъ, заключается обыкновенно въ томъ, чтобы опред?лить степень и особенность ихъ таланта, оц?нить ихъ вкусъ и направленіе, и показать, сколько можно, красоты и недостатки ихъ произведеній. – Д?ло трудное, иногда любопытное, часто безполезное, и почти всегда неудовлетворительное, хотя и основано на законахъ положительныхъ.
Но когда является поэтъ оригинальный, открывающій новую область въ мір? прекраснаго и прибавляющій такимъ образомъ новый элементъ къ поэтической жизни своего народа, – тогда обязанность критики изм?няется. Вопросъ о достоинств? художественномъ становится уже вопросомъ второстепеннымъ; даже вопросъ о талант? является неглавнымъ; но мысль, одушевлявшая поэта, получаетъ интересъ самобытный, философическій; и лицо его становится идеею, и его созданія становятся прозрачными, такъ что мы не столько смотримъ на нихъ , сколько сквозь нихъ , какъ сквозь открытое окно; стараемся разсмотр?ть самую внутренность новаго храма и въ немъ божество, его освящающее.
Отъ того, входя въ мастерскую живописца обыкновеннаго, мы можемъ удивляться его искусству; но предъ картиною художника творческаго забываемъ искусство, стараясь понять мысль, въ ней выраженную, постигнуть чувство, зародившее эту мысль, и прожить въ воображеніи то состояніе души, при которымъ она исполнена. Впрочемъ и это посл?днее сочувствіе съ художникомъ свойственно однимъ художникамъ же; но вообще люди сочувствуютъ съ нимъ только въ томъ, что въ немъ чисто челов?ческаго: съ его любовью, съ его тоской, съ его восторгами, съ его мечтою ут?шительницею, однимъ словомъ, съ т?мъ, чт? происходитъ внутри его сердца, не заботясь о событіяхъ его мастерской.
Такимъ образомъ на н?которой степени совершенства искусство само себя уничтожаетъ, обращаясь въ мысль, превращаясь въ душу.
Но эта душа изящныхъ созданій, – душа н?жная, музыкальная, которая трепещетъ въ звукахъ и дышетъ въ краскахъ, неуловима для разума. Понять ее можетъ только другая душа, ею проникнутая. Вотъ почему критика произведеній образцовыхъ должна быть не столько судомъ, сколько простымъ свид?тельствомъ; ибо зависитъ отъ личности, и потому можетъ быть произвольною, и основана на сочувствіи, и потому должна быть пристрастною.
Чт? же д?лать критикамъ систематическимъ, которые хотятъ доказывать красоту и заставляютъ васъ наслаждаться по правиламъ, указывая на то, чт? хорошо, и на то, чт? дурно? – Имъ въ ут?шеніе остаются произведенія обыкновенныя, для которыхъ есть законы положительные, ясные, не подлежащіе произвольному толкованію, – и надобно признаться, что это ут?шеніе огромное; ибо въ литератур? каждаго народа встр?чаете вы немногихъ поэтовъ двигателей, тогда какъ вс? другіе только сл?дуютъ данному ими направленію, подлежа критик? однимъ искусствомъ исполненія, но не душею созданія.
Н?сколько св?тильниковъ, окруженныхъ тысячью разбитыхъ зеркальныхъ кусковъ, гд? тысячу разъ повторяется одно и тоже, – вотъ образъ литературы самыхъ просв?щенныхъ народовъ. Сколько же пріятныхъ занятій для того, кто захочетъ исчислять вс? углы отраженій св?та на этихъ зеркальныхъ обломкахъ.
Но если вообще то, чт? мы называемъ душею искусства , не можетъ быть доказано посредствомъ математическихъ доводовъ, но должно быть прямо понято сердцемъ, либо просто принято на в?ру, – то еще мен?е можно требовать доказательствъ строго математическихъ тамъ, гд? д?ло идетъ о поэт? молодомъ, котораго произведенія хотя и носятъ на себ? признаки поэзіи оригинальной, но далеко еще не представляютъ ея полнаго развитія.
Вотъ почему, стараясь разр?шить вопросъ о томъ: чт? составляетъ характеръ поэзіи Языкова, мн? особенно необходимо сочувствіе моихъ читателей; ибо оно одно можетъ служить оправданіемъ для мыслей, основанныхъ единственно на внушеніяхъ сердца, и частію даже на его догадкахъ.
Мн? кажется, – и я повторяю, что мое мн?ніе происходитъ изъ одного индивидуальнаго впечатл?нія, – мн? кажется, что средоточіемъ поэзіи Языкова служитъ то чувство, которое я не ум?ю опред?лить иначе, какъ назвавъ его стремленіемъ къ душевному простору . Это стремленіе зам?тно почти во вс?хъ мечтахъ поэта, отражается почти на вс?хъ его чувствахъ, и можетъ быть даже, что изъ него могутъ быть выведены вс? особенности и пристрастія его поэтическихъ вдохновеній.
Если мы вникнемъ въ то впечатл?ніе, которое производитъ на насъ его поэзія, то увидимъ, что она д?йствуетъ на душу какъ вино, имъ восп?ваемое, какъ какое то волшебное вино, отъ котораго жизнь двоится въ глазахъ нашихъ: одна жизнь является намъ т?сною, мелкою, вседневною; другая – праздничною, поэтическою, просторною. Первая угнетаетъ душу; вторая освобождаетъ ее, возвышаетъ и наполняетъ восторгомъ. И между сими двумя существованіями лежитъ явная, бездонная пропасть; но черезъ эту пропасть судьба бросила н?сколько живыхъ мостовъ, по которымъ душа переходитъ изъ одной жизни въ другую: это любовь, это слава, дружба, вино, мысль объ отечеств?, мысль о поэзіи и, наконецъ, т? минуты безотчетнаго, разгульнаго веселья, когда собственные звуки сердца заглушаютъ ему голосъ окружающаго міра, – звуки, которыми сердце обязано собственной молодости бол?е, ч?мъ случайному предмету, ихъ возбудившему.