Страница 79 из 150
Идеальность, чистота и глубокость чувствъ; святость прошедшаго; в?ра въ прекрасное, въ неизм?няемость дружбы, въ в?чность любви, въ достоинство челов?ка и благость Провид?нія; стремленіе къ неземному; равнодушіе ко всему обыкновенному, ко всему, что не душа , что не любовь , – однимъ словомъ, вся поэзія жизни, все сердце души , если можно такъ сказать, явилось намъ въ одномъ существ?, и облеклось въ пл?нительный образъ Музы Жуковскаго. Въ ея задумчивыхъ чертахъ прочли мы отв?тъ на неясное стремленіе къ лучшему и сказали: „вотъ чего не доставало намъ!” – Еще большею прелестью украсили ее любовь къ отечеству, ужасъ и слава народной войны.
Но поэзія Жуковскаго, хотя совершенно оригинальная въ средоточіи своего бытія (въ любви къ прошедшему, которую можно назвать господствующимъ тономъ его лиры)47, была однакоже воспитана на п?сняхъ Германіи. Она передала намъ ту идеальность, которая составляетъ отличительный характеръ Н?мецкой жизни, поэзіи и философіи; и такимъ образомъ въ составъ нашей литературы входили дв? стихіи: умонаклонность Французская и Германская.
Между т?мъ лира Жуковскаго замолчала. Изр?дка только отрывистые звуки знакомыми переливами напоминали намъ о ея прежнихъ п?сняхъ. Но развитіе духа народнаго не могло остановиться. Какъ мысль зоветъ звукъ, такъ народъ ищетъ поэта. Ему необходимъ наперсникъ, который бы сердцемъ отгадывалъ его внутреннюю жизнь, а въ восторженныхъ п?сняхъ велъ дневникъ развитію господствующаго направленія. Поэтъ для настоящаго, что историкъ для прошедшаго: проводникъ народнаго самопознанія.
Литература наша, какъ мы уже сказали, представляла два борящіяся начала; но и филантропизмъ Французскій и Н?мецкій идеализмъ совпадались въ одномъ стремленіи: въ стремленіи къ лучшей д?йствительности . Пушкинъ выразилъ его сначала подъ св?тлою краскою дов?рчивой надежды, потомъ подъ мрачнымъ покровомъ Байроновскаго негодованія къ существующему.
Но ни то, ни другое не могло быть продолжительнымъ: это дв? крайности колебанія маятника, ищущаго равнов?сія. Между безотчетностью надежды и Байроновскимъ скептицизмомъ есть середина: это дов?ренность въ судьбу и мысль, что с?мена желаннаго будущаго заключены въ д?йствительности настоящаго ; что въ необходимости есть Провид?ніе; что если прихотливое созданіе мечты гибнетъ, какъ мечта, за то изъ совокупности существующаго должно образоваться лучшее прочное. Оттуда уваженіе къ д?йствительности , составляющее средоточіе той степени умственнаго развитія, на которой теперь остановилось просв?щеніе Европы и которая обнаруживается историческимъ направленіемъ вс?хъ отраслей челов?ческаго бытія и духа.
Исторія въ наше время есть центръ вс?хъ познаній, наука наукъ, единственное условіе всякаго развитія; направленіе историческое обнимаетъ все . Политическія мн?нія, для пріобр?тенія своей достов?рности должны обратиться къ событіямъ, сл?довательно, къ Исторіи: такъ Тьерри, чтобы защитить н?которыя положенія въ парламент?, написалъ Исторію Франціи. Философія, сомкнувши кругъ своего развитія сознаніемъ тожества ума и бытія, устремила всю д?ятельность на прим?неніе умозр?ній къ д?йствительности, къ событіямъ, къ исторіи природы и челов?ка. Математика остановилась въ открытіи общихъ законовъ и обратилась къ частнымъ приложеніямъ, къ сведенію теоріи на существенность д?йствительности. Поэзія, выраженіе всеобщности челов?ческаго духа, должна была также перейти въ д?йствительность и сосредоточиться въ род? историческомъ.
В?къ не могъ не им?ть вліянія и на Пушкина: мы увидимъ это, говоря о Полтав?. Но обратимся теперь къ прошедшему году; теперь, съ высоты общей мысли, намъ будетъ легче обнять весь горизонтъ нашей словесности и указать настоящее м?сто ея частнымъ явленіямъ.
Посл? всего будемъ мы говорить объ нашихъ журналахъ и альманахахъ. О другихъ изданіяхъ временныхъ, хотя и неперіодическихъ, упомянемъ только въ отношеніи къ важн?йшимъ сочиненіямъ, или въ прим?ръ и доказательство н?которыхъ отт?нковъ характера нашей литературы; но преимущественно обратимся къ т?мъ первокласснымъ произведеніямъ нашей словесности, которыя блеснули на литературномъ неб? прошедшаго года такъ ярко, какъ близкія кометы, и утвердились на немъ такъ прочно, какъ неподвижныя зв?зды, чтобы навсегда св?тить и указывать путь.
Первое, что привлекаетъ зд?сь наше вниманіе, это XII томъ Исторіи Русскаго Государства, посл?дній плодъ трудовъ великихъ, посл?дній подвигъ жизни полезной, священной для каждаго Русскаго. XII томъ Исторіи Россійскаго Государства, кажется, еще превзошелъ прежніе силою краснор?чія, обширностью объема, в?рностью изображеній, ясностью, стройностью картинъ, и этимъ ровнымъ блескомъ, этою чистотою, твердостью брилліантовою Карамзинскаго слога. Вообще достоинство его Исторіи ростетъ вм?ст? съ жизнію протекшихъ временъ. Ч?мъ ближе къ настоящему, т?мъ полн?е раскрывается передъ нимъ судьба нашего отечества; ч?мъ сложн?е картина событій, т?мъ она стройн?е отражается въ зеркал? его воображенія, въ этой чистой сов?сти нашего народа. – Не м?сто зд?сь входить въ подробный разборъ Карамзина и не по силамъ намъ оц?нить его достоинство. Въ молчаніи почтимъ память безсмертнаго, и съ благогов?ніемъ принесемъ дань благодарности и удивленія на его св?жую могилу.
Но какъ умолчать о его критикахъ, д?лавшихъ столько шуму въ нашей литератур?? – Почти каждое произведеніе Карамзина было яблокомъ раздора для нашей полупросв?щенной словесности. Это т?мъ удивительн?е, что Карамзинъ ни разу не отв?чалъ ни на одну критику и не оскорбилъ ни одного самолюбія; что возвышенность и до конца неизм?нившаяся чистота его души и жизни не оставили никакого оправданія для личной вражды; что, наконецъ, слава его, казалось, не могла не заглушить внушеній низкой зависти. Не смотря на то, сколь немногіе изъ критиковъ сохранили въ глазахъ публики характеръ безпристрастія! – Но если Карамзинъ им?лъ враговъ, за то истинными друзьями никто не былъ счастлив?е Карамзина, и никто не им?лъ столькихъ почитателей, столькихъ поклонниковъ, столькихъ горячихъ защитниковъ своей славы. Отъ того первый шагъ его въ область словесности уже былъ ознаменованъ рожденіемъ партій. Он? разд?ляли почти всю просв?щенную Россію на дв? неравныя стороны, не засыпали въ продолженіе всей жизни Карамзина и пережили его земное существованіе. – Ч?мъ выше зв?зда, т?мъ гуще толпа родныхъ зв?здъ вокругъ нея, т?мъ больше м?ста для темныхъ тучь подъ нею.
Вс?хъ критиковъ Исторіи Россійскаго Государства можно разд?лить на два класса: къ первому принадлежатъ критики, нападающіе на частныя ошибки, неизб?жныя въ труд? столь огромномъ, столь несоразм?рномъ съ силами одного челов?ка. Долго еще не изв?дать намъ вполн? бездоннаго моря народной жизни, затемненнаго его отдаленностью и мутностью источниковъ! – Признательности просв?щенныхъ заслуживаютъ люди, посвятившіе себя изученію древности, когда съ достаточными силами, съ простотою, съ должнымъ уваженіемъ къ безсмертному историку, они исправляютъ погр?шности, которыя естественно должны были вкрасться въ его Исторію. Но такъ ли поступаетъ большая часть нашихъ критиковъ? – Въ темныхъ подвалахъ архивскихъ они теряютъ всякое чувство приличія, и выходятъ оттуда съ червями самолюбія и зависти, съ пылью мелкихъ придирокъ и въ грязи неуваженія къ достоинству. Сюда принадлежатъ н?которыя статьи, пом?щенныя въ Московскомъ В?стник? 28 и 29 годовъ, и заслужившія справедливое негодованіе вс?хъ друзей Русской исторіи и покойнаго исторіографа. – Но все справедливое справедливо только въ границахъ, и т?, которые, за пом?щеніе сихъ статей поставили издателя въ одинъ разрядъ съ сочинителемъ и включили его въ число противниковъ Карамзина, столько же неправы, сколько самъ издатель, пом?стившій сіи статьи.
Если посл?дній нашелъ въ нихъ зам?чанія, казавшіяся ему истинными, то, по моему мн?нію, онъ долженъ былъ требовать отъ автора исключенія всего неприличнаго, и въ случа? отказа, совс?мъ не печатать его рецензій, съ потерею которыхъ публика потеряла бы весьма немного. Но если Г. Погодинъ поступилъ иначе, то онъ заслуживаетъ упрекъ, какъ журналистъ, а не какъ челов?къ и писатель, неим?ющій должнаго уваженія къ Карамзину. Собственныя сочиненія Г. Погодина служатъ тому лучшимъ доказательствомъ.