Страница 50 из 150
Эти три элемента Запада: Римская Церковь, древне Римская образованность и возникшая изъ насилій завоеванія государственность, были совершенно чужды древней Россіи. Принявъ ученіе Христіанское отъ Греціи, она постоянно находилась въ общеніи со Вселенскою Церковью. Образованность древне языческаго міра переходила къ ней уже сквозь ученіе Христіанское, не д?йствуя на нее одностороннимъ увлеченіемъ, какъ живой остатокъ какой нибудь частной народности; только въ посл?дствіи, утвердившись въ образованности Христіанской, начинала она усвоивать себ? посл?дніе результаты наукообразнаго просв?щенія древняго міра, – когда Провид?нію видимо угодно было остановить дальн?йшій ходъ ея умственнаго развитія, спасая ее, можетъ быть, отъ вреда той односторонности, которая неминуемо стала бы ея уд?ломъ, еслибы ея разсудочное образованіе началось прежде, ч?мъ Европа докончила кругъ своего умственнаго развитія, и когда, не обнаруживъ еще посл?днихъ выводовъ своихъ, она могла т?мъ безотчетн?е и т?мъ глубже завлечь ее въ ограниченную сферу своего особеннаго развитія. – Христіанство, проникнувъ въ Россію, не встр?тило въ ней т?хъ громадныхъ затрудненій, съ какими должно было бороться въ Рим? и Греціи, и въ Европейскихъ земляхъ, пропитанныхъ Римскою образованностью.
Чистому вліянію его ученія на внутреннюю и общественную жизнь челов?ка Словенскій міръ не представлялъ т?хъ неодолимыхъ препятствій, какія оно находило въ сомкнутой образованности міра классическаго и въ односторонней образованности народовъ Западныхъ. Во многомъ даже племенныя особенности Словенскаго быта помогали усп?шному осуществленію Христіанскихъ началъ. Между т?мъ основныя понятія челов?ка о его правахъ и обязанностяхъ, о его личныхъ, семейныхъ и общественныхъ отношеніяхъ не составлялись насильственно изъ формальныхъ условій враждующихъ племенъ и классовъ, – какъ посл? войны проводятся искусственныя границы между сос?дними государствами по мертвой букв? выспореннаго трактата. Но, неиспытавъ завоеванія, Русскій народъ устроивался самобытно. Враги, угнетавшіе его, всегда оставались вн? его, не м?шаясь въ его внутреннее развитіе. Татары, Ляхи, Венгры, Н?мцы и другіе бичи, посланные ему Провид?ніемъ, могли только остановить его образованіе, и д?йствительно остановили его, но не могли изм?нить существеннаго смысла его внутренней и общественной жизни.
Между т?мъ эти, чуждые Россіи, три элемента первоначальной образованности Европейской: Римская Церковь, древне Римскій міръ и возникшая изъ завоеванія государственность опред?лили весь кругъ дальн?йшаго развитія Европы, – какъ три точки въ пространств? опред?ляютъ круговую линію, которая черезъ нихъ проходитъ.
Вліяніе живыхъ еще развалинъ, уц?л?вшихъ отъ разрушенія остатковъ старой Римской образованности, на новорождающуюся образованность Запада – было всеобъемлющее. Проникая въ самое основное строеніе общественныхъ отношеній, въ законы, въ языкъ, въ нравы, въ обычаи, въ первое развитіе наукъ и искусствъ Европейскихъ, древній Римъ долженъ былъ поневол? сообщить бол?е или мен?е вс?мъ отношеніямъ Западнаго челов?ка тотъ особенный характеръ, которымъ самъ онъ отличался отъ другихъ народовъ; и этотъ особенный характеръ всей совокупности отношеній, окружающихъ челов?ка, по необходимости, долженъ былъ проникнуть въ самый, такъ сказать, внутренній составъ его жизни, переобразовывая бол?е или мен?е вс? другія вліянія, согласно своему господствующему направленію.
Потому, главная особенность умственнаго характера Рима должна была отразиться и въ умственной особенности Запада. Но если мы захотимъ эту господствующую особенность Римскаго образованія выразить одною общею формулою, то не ошибемся, кажется, если скажемъ, что отличительный складъ Римскаго ума заключался въ томъ именно, что въ немъ наружная разсудочность брала перев?съ надъ внутреннею сущностью вещей. Этотъ характеръ, очевидно, представляетъ намъ общественный и семейный бытъ Рима, логически и нераскаянно уродовавшій естественныя и нравственныя отношенія людей, по вн?шней букв? случайно выразившагося закона. Тотъ же характеръ представляетъ намъ и поэзія Римлянъ, работавшая надъ художественнымъ усовершенствованіемъ вн?шнихъ формъ чужаго вдохновенія. То же представляетъ намъ ихъ языкъ, задавившій, подъ искусственною стройностію грамматическихъ конструкцій, естественную свободу и живую непосредственность душевныхъ движеній. Тотъ же характеръ видимъ мы въ самыхъ знаменитыхъ законахъ Римскихъ, гд? стройность вн?шней формальности доведена до столь изумительнаго логическаго совершенства, при изумительномъ тоже отсутствіи внутренней справедливости.
То же наружное сцепленіе мыслей на счетъ внутренней, живой полноты смысла представляетъ намъ и религія Римская, за вн?шними обрядами почти забывшая ихъ таинственное значеніе, – Римская религія, – это собраніе вс?хъ разнородныхъ, даже противор?чащихъ другъ другу божествъ языческаго міра, наружно совм?щенныхъ, внутренно разнор?чащихъ, въ то же время логически соглашенныхъ въ одно символическое поклоненіе, гд? подъ покрываломъ философской связи скрывалось внутреннее отсутствіе в?ры. Тотъ же характеръ разсудочнаго направленія зам?чаемъ мы и въ нравахъ Римскихъ, гд? такъ высоко ц?нилась вн?шняя д?ятельность челов?ка, и такъ мало обращалось вниманія на ея внутренній смыслъ; гд? гордость была доброд?телью; гд? личное логическое уб?жденіе каждаго было единственнымъ руководствомъ его д?йствій; гд?, потому, каждая личность сознавала себя не только за н?что особое, но и за н?что отличное отъ другихъ личностей, и не понимала къ нимъ иныхъ отношеній, кром? отношеній, логически выведенныхъ изъ наружныхъ условій жизни. Потому, Римлянинъ не зналъ почти другой связи между людьми, кром? связи общаго интереса; другаго единства, кром? единства партіи. Самый патріотизмъ Римлянина – безкорыстн?йшее чувство, до котораго онъ могъ достигнуть, – былъ для него не т?мъ, ч?мъ онъ былъ для Грека. Онъ не любилъ дыма отечества; даже дымъ Греческаго очага былъ для него привлекательн?е. Онъ любилъ въ отечеств?
интересъ своей партіи и т? особенно, что оно ласкало его гордость. Но непосредственное, общечелов?ческое чувство было почти заглушено въ душ? Римлянина. Относительно же согражданъ своихъ понималъ онъ себя почти такъ же, какъ его великій Римъ понималъ себя относительно другихъ городовъ, его окружавшихъ; равно готовый на союзъ и на войну, онъ р?шался на то или другое по указанію разсчета, постоянно слушая внушенія той страсти, которая обыкновенно господствуетъ внутри ума сухо логическаго и корыстно д?ятельнаго: я говорю о страсти преобладанія надъ другими, которая въ душ? Римлянина занимала то же м?сто, какое въ душ? сочувственнаго Грека занимала страсть безразсуднаго славолюбія. Однимъ словомъ, во вс?хъ особенностяхъ Римскаго челов?ка, во вс?хъ изгибахъ умственной и душевной д?ятельности, видимъ мы одну общую черту, что наружная стройность его логическихъ понятій была для него существенн?е самой существенности, и что внутреннее равнов?сіе его бытія, если можно такъ выразиться, сознавалось имъ единственно въ равнов?сіи разсудочныхъ понятій или вн?шней формальной д?ятельности.
Христіанство, разум?ется, при самомъ появленіи своемъ среди языческаго міра, противор?чило этому направленію корыстной личности и самомнительной разсудочности Римскаго челов?ка. Обращая главную д?ятельность духа къ внутренней ц?льности бытія, оно не только противилось всякой страстности увлеченій, хотя бы и благовидными предлогами украшенной, но вм?ст?, возводя умъ къ живому средоточію самопознанія, оно боролось и съ т?мъ состояніемъ духовнаго распаденія, гд? односторонняя разсудочность отрывается отъ другихъ силъ духа и думаетъ достигнуть истины наружною связностію понятій. Между т?мъ, какъ для этой вн?шней, разсудочной мудрости Христіанская пропов?дь казалась безуміемъ, – съ высоты Христіанскаго ученія эта надменная разсудочность являлась во всей б?дности своей нечувственной сл?поты. Потому, въ первые в?ка Церкви, видимъ мы въ богословскихъ писателяхъ даже Римскаго міра нер?дкія нападенія на ложность языческаго философствованія. Однакоже господство чисто Христіанскаго направленія не могло совершенно изгладить изъ ихъ ума особенность Римской физіономіи, которая, какъ уже мы зам?тили, оставаясь въ своихъ законныхъ границахъ, не только не м?шала истинному направленію духа, но, напротивъ, должна была еще увеличивать многостороннее богатство его проявленій, и только тамъ увлекала въ заблужденія, гд? ея излишествомъ нарушалось внутреннее равнов?сіе духа.