Страница 52 из 110
Особо должны быть упомянуты лишь случаи совпадения Увр-328 и Унд-560 (эти списки имели общий протограф) со списками Древнерусской редакции, ср.: выражение «в темницю вса. диль» отмечено в Древнерусской редакции, Увр-328 и Унд-560, а в остальных списках Новой редакции встречаем «в темници Затворила» (то же и в Рум-435 и Тхн-235); упоминание о князе в следующей фразе встречаем в Блш-66, Пск-125, Рум-434, Маз-1109, Рум-435 и Тхн-235; «кна3 же са мтѵгы* смиренїе* паде на ног*1 его» (цит. по: Тхн-235).
При всей однозначности деления списков Древнерусской редакции на названные группы следует отметить определенную близость списка Блш-66 с Троицкой группой. Особенно это заметно в тех случаях, когда между списками Увр-1045, Пск-125, Тхн-185 и Новой редакцией наблюдается близость. Рассмотрим два примера.
В соответствии с лексемой «ковение», зафиксированной Троицкой группой, в Новой редакции употреблено «чародііание», которое скорее всего было трансформацией слова «маротворе. ние», известного по спискам Увр-1045, Пск-125, Тхн-185. В Блш-
66 отмечено «ковление». Именно лексема «ковение», «гадание (по полету птиц, по приметам и встречам)», фиксируемая текстами с XI в., соответствовала авторскому употреблению (в Рум-435 и Тхн-235 находим «чародіганне»),
В фразе «не ваздаи же зла за зло. ни клеветы за клеветоу» (Трц-9, л. 216 об.) вместо двух последних слов в Увр-1045, Пск-125, Тхн-185 находим «ва клеветы місто», в то время как в Блш-66 сохранена авторская синтаксическая конструкция, правда, с использованием особой лексемы: «... и клеты за клетоу».
По всей видимости, список Блш-66, располагающий основными особенностями Уваровско-Пискаревской группы, более непосредственно восходит к протографу группы и имеет существенное значение для реконструкции авторского текста. Последний, как нам представляется, в лучшем виде донесен до нас списком Трц-9. Этот список конца XIV в. лучше других (из числа известных нам) донес особенности древнего словоупотребления. Списки Новой редакции свидетельствуют о явной переделке языка: частично это редакторские нововведения, частично использование лексических инноваций, известных по спискам Древнерусской редакции. Многие из списков последней также отражают значительные изменения в языке произведения. Как правило, эти изменения если и имели сознательный характер, не были регулярными для всего текста. Этого нельзя сказать о лексических изменениях в Новой редакции.
Ее создатель проводил четкую линию на внутреннее упорядочение языка и приведение его в соответствие с нормами литературного языка своего времени. Рассмотрим несколько примеров.
л
Списки Троицкой группы и Пск-125 свидетельствуют о том, что для авторского употребления было характерно слово «МЬЗДЛ» в следующем контексте: «егдд свершен» вы цркви ТА мздою.
V ЗЛДТ» (цит. по: Трц-9, л. 214). В Блш-66 выделенные слова отсутствуют, в Увр-1045 вместо них находим «и ндполни ю. у. злдтни*», в Тхн-235 — «четырмисты злдтникх» Три последних списка свидетельствуют о попытке переписчиков (переписчика) обойтись в предложении без слова «мьздд», но лишь в Новой редакции этот шаг может быть оценен как сознательная перестройка фразы, ср.: «егдд свершена бы цркви тд нд пов^ четырми соты злдтни*» (ИИФиФ, л. 70г).
Заимствованное из греческого языка слово «мьздд» первоначально употреблялось в значении «воздаяние, вознаграждение», значения типа «плата», «взятка» возникли уже, видимо, на восточнославянской почве. Обе эти группы значений отмечены уже в древнейших памятниках, при этом, очевидно, они были «разведены» функционально. Так, «воздаяние; вознаграждение или возмездие» (СлРЯ. Выи. 9. С. 145) или «paraemium, merces, munus, награда, дар»3 отмечены прежде всего в конфессиональной, житийной, проповеднической литературе, а группа значений «плата, выплата (денег) за что-либо», «взятка, подкуп», судя по тем же словарям, более обычна в правовых (и деловых) источниках и летописях. Несмотря на явный факт распределения значений слова «мьздд» в древнерусском языке, по всей видимости, имела место экспансия второго значения. Показательна в этом отношении судьба слова в языке XIX—XX вв. (см. СРЯ. Т. II. С. 363). В связи с этим замена данного слова, употребленного в устаревающем (мало распространенном в народно-разговорном языке) значении, на другое слово понятна. Рассматриваемый текст позволяет уточнить семантику древнерусского «подова». Оно, во всяком случае в предложно-падежном сочетании «на подовоу», выступало и в значении «цена, стоимость; ценность, достоинство», отсутствующем у Срезневского4.
Появление данного значения у слова «подоба», по-видимому, объясняется греческим влиянием, а именно: f) d^la — «цена, стоимость», «ценность, достоинство», «вознаграждение, возмещение, плата» и др.5 Возможно, трансформация «мьздою» > «на подовоу» сопровождалась и изменением семантики высказывания: «вознаграждением в 400 златников (т. е. на пожертвованные 400 златников)» > «ценой, стоимостью в 400 златников».
Противопоставление глаголов «омыти» и «коупдти» интересно как в текстологическом, так и в собственно лексическом отношении. Их распределение по спискам не соответствует нашему выделению редакций. Первый глагол, характерный, как представляется, для авторского словоупотребления, сохранился лишь в 1рц-9, Блш-66, Рум-435, Увр-328 и Унд-560. Замены этого слова на «коупдти» в списках разных редакций были независимыми и объясняются развитием предметно-понятий-ной базы церковнославянского языка. В Тхн-235 встречаем иную замену «омыти», ср.: «ѵѵмыти хотаціи и положи™ и в лекАНь» (Трц-9, л. 213 об.) — «кйілти хотАціи. и положї и в ночвдх» (ИИФиФ, л. 70в) — «хотАЦШ на нь вод^ вьзлїати» (Тхн-235, л. 77).
Употребление глаголов омыти — коупдти следует связывать с определенными ритуальными действиями. Первый глагол обозначал собственно «омыть от скверны, совершить омовение, очистить», ср. в Изборнике 1076 г.: «омыи скврьноу тілд кго, ілко оукогъ есть зіло»6. Трудно сказать, насколько прочной была связь данного глагольного корня с ритуалом крещения. Можно полагать, что если и была, то в более раннюю эпоху развития древнерусского языка, в то время, когда словарный фонд языка еще только начинал вырабатывать однозначность христианской терминологии. Показательны здесь те древнерусские примеры, где «омыти СА» употреблено при описании обряда крещения, ср. в Повести временных лет под 6477 г.: «си ко ѴѴМЫ СА коупілью СТЮ И СОВЛЕЧЕ СА Греховною ѴиДЕЖЕ" В* ВЕТХАГО члвкл ДДАМЛ И В НОВЫЙ АДЛМЪ ШБЛЕЧЕ СА, ЕСТЬ )(Ъ»7. КоСВЄННЬІМ СВИДетеЛЬ-ством названной связи является перевод глаголом «мыти (са)» греческого РаятіСсй, семантический объем которого можно определить (в рамках интересующего нас вопроса) как «погружать, окунать (в воду) - крестить(ся)»8. Более традиционным греческим соответствием глаголов «мыти (са), омыти, обмыти» выступает Хбсо — «мыть, купать - совершать омовение, омывать»9.
Видимо, древнейшее употребление глагольной лексики с корнем мы(в)- происходило в рамках двух обрядов, относящихся к жизненному циклу человека, родильному и похоронному, что, очевидно, в конечном итоге восходит к одному и тому же свойству воды отделять тот и этот свет.
Языковые данные древнерусской эпохи совершенно недвусмысленно указывают на связь глагольного корня коуп(д)- с обрядом крещения. Ярким доказательством этого является наименование «коупіль, коупель» (с XI в.)10, выступающее для обозначения не только понятия «купель, сосуд или водоем, в котором совершается крещение», но и понятия «крещение».
Выявленную замену в тексте Похвалы одного слова на другое можно объяснить как дальнейшее развитие текста произведения в сторону однозначного соответствия его содержания христианскому понятийно-терминологическому аппарату.
Большая архаичность («мотивированность») лексического состава Трц-9 и Блш-66 (из числа списков Древнерусской редакции) подтверждается целым рядом примеров. Так, например, только в этих рукописях читаем: «кь Елжномсу и>цю. дрхимдндритоу соуфЮ. строю (=стрыю) дітнфл» (Трц-9, л. 213 об., Блш-66). В остальных списках представлена замена выделенного последнего слова местоимением «его». Подобные замены важны при классификации списков. Эта важность определяется не только тем, что данные различия делят списки на определенные группы, но и тем, что в общей массе их может быть восстановлена генетическая направленность изменения соответствующего отрывка в тексте. Вытекает это последнее из вторичности употребления местоимений как дейктических слов. Дело в том, что само понятие дейктичности, указательности местоимения по-особому преломляется при анализе замен по спискам. С одной стороны, мы можем столкнуться с указательностью на уровне обозначения местоимением ранее употребленного в том же списке имени, с другой — с указательностью на уровне замены имени, употребленного в исходном списке, местоимением в последующем списке. Именно второй случай представлен в замене дітицід на его.