Игумен N

С рюкзаками на плечах мы двинулись вдоль побережья в сторону Ксенофонта и Дохиара. Громко хрустела под ногами крупная береговая галька. Над колокольней, проща­ясь, кричали чайки. Вскоре дорога пошла вверх. Из-за деревьев показалось высокое и длин­ное одноэтажное строение, чем-то напоминающее большой современный складской ангар. Его крыша была покрыта ярко-оранжевой черепи­цей. Что бы это могло быть? Конечно, мы не удержались, чтобы не зайти хоть на минуту внутрь. И снова были поражены необычайным зрелищем. Оказалось, что тяжелая черепичная крыша пере­кры­вала громадное простран­ство, шириной не менее тридцати метров и длиной около ста, без каких бы то ни было подпорок внутри сооружения. Крышу удерживали стальные конструк­ции, какими и по сей день пользуются строители для перекрытия заводских цехов. Внутри стояла на четырех колесах паровая машина, похожая на небольшой паровоз с топкой для дров. Помимо колес снизу, машина имела еще одно, пятое колесо, которое крепилось сверху на торчащем из ее бока шкиве. С него свисали широкие ремни. В четырех метрах от машины стояла пилорама с вертикальными пилами, подобная тем, какие и сейчас работают на лесопилках. К ней-то и тянулись оборванные ремни от верхнего колеса. Теперь всё стало ясно.

Странная машина на колесах была паровым приводом для пилорамы, а громадное пустое помещение еще в начале ХХ века служило одновременно и складом пиломатериалов, и лесопилкой. Какие грандиоз­ные масштабы! Это было для нас настоящим открытием.

Дары исцеленных

Через час мы были уже в Ксенофонте. Задержались в нем не­надолго: лишь осмотрели старый и новый соборы да выпили по чашечке кофе, а затем, не мешкая, отправились к Дохиару. До прибытия парома времени оставалось уже немного, поэтому через оливковые рощи мимо жилых и заброшенных келий мы шли не останавливаясь. Вот, наконец, и Дохиарская обитель, которая, когда мы впервые приближались к Афону, выглядела с моря, как маленькая неприступная крепость. Но со стороны входа она не производила такого гроз­ного впечатления, хотя порту справа и слева охраняли два архангела, изображенные на стенах, поскольку главный храм и вся обитель посвящены Бесплотным Силам. В притворе, справа от входа в трапезную, мы, наконец, увидели знаменитую «Скоро­послуш­ницу». В той части притвора, где находилась эта чудо­твор­­ная фреска, написанная в XVI веке гениальным критским иконописцем Джорджем, был устроен параклис (часовня). Здесь, перед этой ико­ной, мне довелось пережить незабываемое в течение уже многих лет состояние непосред­ственного общения с Пречистой. Как только я приблизился к ее образу, в сердце сама собой, словно зажженная невидимым лучом благодати, исшедшим от иконы, вспыхнула молитва. Казалось, передо мной распахнулось окно в иной мир и оттуда со мной говорит Сама Богородица. Из глаз хлынули слезы блаженного умиления, и на несколько минут я полнос­тью отключился от земной действительности.

Чувство живого общения с Пресвятой Девой передать невозмож­но, но те, кто сам его пережил, поймут меня без слов.

Послышался какой-то шум, и в притвор вошли отец дьякон с Антоном. Они немного задержались у собора. Их появление отвлекло меня от молитвы. Я поднялся с коврика, лежащего перед иконой, и с удивлением осмотрел параклис. За время своего паломничества по Афону мы уже перестали удивляться тому, что многие из чудотворных икон были буквально сверху донизу увешаны приноше­ниями исцеленных. Но здесь этим приношениям не было предела. Им даже не хватало места на иконе, поэтому справа и слева от нее стояли высокие ящики-шкафы со стеклянной передней стенкой. В этих шкафах на протянутых одна под другой проволочках висели перстни, браслеты, кольца, архиерейские панагии и кресты, усыпанные драгоценными камнями, старинные золотые монеты и серебряные карманные часы. Висели на них также и современные наручные часы с браслетами из кожи и металла, которые паломники оставили здесь в знак благодарности за внезапно явленную помощь. Но больше всего в шкафах было тонких серебряных пластинок с выдавленными на них изобра­же­­ниями. Возможно, этот обычай связан с именем преподобного Иоанна Дамаскина, кото­рый прикрепил серебряное изображение своей руки к иконе Богородицы, перед которой молился о восстановлении отрубленной кисти. С тех пор и стала та чудотворная икона назы­ваться «Троеруч­ицей». А у греков даже доныне сохранился подобный обычай.

Если кто-то молился перед чудотворной иконой, например, об исцелении глаза, то в благодарность за чудо исцеления он заказывает ювелиру серебряную пластинку с изображением глаза и приносит ее в знак благодарности иконе. Если молились о больной ноге — приносят изображение ноги. И каких же только изображений нет на этих пластинках у «Скоро­послуш­ницы»! Руки, ноги, глаза, сердце, уши, спеленутый младенец, мужчина в полный рост. А вот изображение дома, спасенного молитвой от пожара; а это — женщина, неподвижно лежавшая много лет, пока ее муж не приехал на Афон молиться «Скоро­послуш­нице», рядом — чудом Богородицы сохраненный от потопле­ния корабль. Сотни и сотни пластинок, множество драгоцен­ностей. Такого мы еще нигде не встречали! Поистине здесь — «источник исцелений», кото­рый, не оскудевая, бьет до сего дня, исцеляя «всех с верою притекающих к нему».

Обыск на пароме

К причалу Дохиара, сбросив обороты, медленно приближается паром. Он идет из Дафни с обычными остановками у Пантелеимоновой и Ксенофонтовой пристани. Впереди еще две арсаны монасты­рей Конста­монит и Зограф, далее — граница Святой Горы и… конец нашего палом­ни­чес­тва. Не успели мы подняться на верхнюю палубу, как вдруг рядом с Антоном оказал­ся полицейский. Он что-то кратко сказал по-гречески, указывая на рюкзак. Оказав­шийся поблизости русский монах перевел. Полицейского интересовало содержимое рюкзака. Антон отстегнул верхний клапан и ослабил веревку у горловины. Пока полицей­ский копался в его внутренностях, наш попутчик пояснил:

— Обыск всех отъезжающих с Афона паломников — обычная процедура. Если бы греки этого не делали, от Афона, наверное, и камней бы не осталось. В прошлом году, например, двух американцев в тюрьму посадили. Они что-то взяли из пустующей кельи. Американское правительство прислало ноту протеста. А грекам хоть бы что! Осудили американцев на два года, и вот уже полсрока они, как миленькие, отсидели.

Закончив тщательный осмотр и прощупывание антоновых вещей, полицейский подошел к моему рюкзаку. И тут меня прошибло холодным потом. Я вдруг вспомнил, что у меня в рюкзаке, словно бомба замедленного действия, лежит та самая злополуч­ная красаву­ля, которую благословил меня взять на память старый монах-архитектор из Андреевского скита. А тем временем полицейский уже по локоть запустил руку ко мне в мешок. «Какой же будет позор! Царица Небесная! Кому я теперь докажу, что красавулю мне подарили?! Игумен — вор! Боже Милостивый! Ничего подобного мне бы и в голову не пришло! И не взял бы я никогда этой красавули, если бы знал заранее, что со Святой Горы ничего нельзя вывозить. Матерь Божия, выручай! Господи, сохрани!» Эти мысли за долю секунды пронеслись в моей голове, и я, не зная, что еще можно предпринять, осенил спину сидящего на корточках полицейского крестным знамением. «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!» В то же мгновение полицейский так резко выдернул из рюкзака руку, что едва не опрокинулся на спину. Со стороны можно было бы подумать, будто его укусила змея, притаив­шаяся на дне вещевого мешка.

Брезгливо отшвырнув его в сторону, полицейский, словно разъя­рен­ный лев, набросился на рюкзак отца дьякона. Боже мой! Что же он с ним сделал! Подобного ни я, ни мои спутники никогда прежде не видели. Одну за другой он выкидывал вещи на палубу. Аккуратно упакованные и заклеенные «скотчем» целлофановые мешочки с иконами, книгами, ладаном и другими сувенирами, приобретенными дьяконом в Дафни, были зверски растерзаны у нас на глазах. Полицейский, не имея уже времени их расклеивать, просто рвал пакеты одним движением руки. Куча вещей у его ног росла с ужа­са­­ющей быстротой, а бедный отец дьякон чуть не плакал, со страхом глядя на этот разгром. Всю ночь он тщательно упаковывал каждую вещь, каждый пакетик и, много раз примеряя, укладывал в рюкзак, который потом едва-едва смог завязать. Теперь эту процедуру повто­рить, конечно, было уже невозможно.