Иеромонах Роман

Неожиданно он давит на тормоз — дорогу преграждают двое молодых мужчин. Приглашают в гости. Опускаю стекло. Бритоголовый, уголовного облика, подвигает ближе свое лицо. Салон машины наполняется ароматами перегара. Пытаясь уклониться от незапланированного кофепития, напоминаю отцу Петру, что нам еще нужно звонить. Тот улыбается.

— Как от них уедешь? Мы скоро, скоро.

— Рус — брат, — хрипит бритоголовый.

Попробуй тут не зайти — грохнет, как изменника вековому братству. Чего не сделаешь любви ради!

Сидим в душной комнате. На столе бутыль, стопочки со шливовицей. Пьем кофе. Заправляет беседой тридцатишестилетний бритоголовый Слободан. Он воевал (оно и видно) на границе с Албанией, не пропускал бандформирования в Косово. Рассказывает о русском добровольце.

— Рус — брат, — суровые черты лица смягчаются, хриплый голос наполняется итальянским нежным звучанием.

— Ельцин, Иванов, Черномырдин, Милошевич, — хрипота доходит до удушья, слов ему и так не хватает, а эти вообще труднопереводимые.

Поясняет их непристойными жестами.

— Понимаю, понимаю, можно без жестов! — прерываю его.

— Жена есть? — увожу от политики, пока не пошел за автоматом.

— Никако.

— Зашто? — перехожу на сербский.

Вступает отец Петр. На пальцах показывает, сколько он должен иметь детей. Слободан довольно смеется. Смотрю на него. А ведь, по большому счету, — душа человек. Как он говорит о России! И ведь уже полагал душу свою за други своя. Протягиваю им образочки. Друг Слободана достает из портмоне иконку Св. Великомуч. Параскевы. Слободан приподымается, вытаскивает из заднего кармана брюк (!) подобный образ:

— Света Петка.

Они знали, что брать с собою в бой. Показываю на нагрудный карман отца Петра:

— Здесь место иконе.

— Нэмо, — воздыхает Слободан.

— В брюки — нэ можа.

Слободан кивает и опускает мое благословение себе за пазуху.

На прощание, у недостроенного дома фотографируемся. Слободан левой ручищей прижимает к себе рус-брата.

— Зовите на новоселье, — обращаюсь к боевому другу Слободана.

— Молим, молим, — кланяется с худенькой супругой.

Все вместе машут, пока не исчезаем за поворотом.

И снова, при бешеной скорости, дороги, ямы. Чтоб не забыть в прощальной суматохе, передаю отцу Петру медный образок Боголюбской иконы Богородицы. В отличие от бумажных, у меня с собою их несколько.

— Хвала лепо, — растроганно благодарит мой покровитель.

— Вам хвала, все могло быть, сегодня Вы рисковали.

Смеется:

— Сами рисковали.

Новый Базар. Около десяти часов вечера. Подымаемся к знакомой отца Петра. Та несказанно рада. Говорит, как любит Россию. Ее пятнадцатилетний сын не сводит глаз с русского. Отец Петр пробует связаться с епископом Артемием. Последняя попытка получить благословение на посещение Косовских монастырей. Бесполезно. Смотрит на меня. Прошу позвонить в Введенский монастырь, соединить с тишайшим протоиереем. Отец Петр передает телефонную трубку. Возбужденный голос отца Антония дает мне понять, что терпение его, и так необильное, вот-вот иссякнет. Он тоже на грани геройства. Через день-два рванет за мной на Косово. Говорю, что постараюсь в ближайшие дни приехать. Опускаю трубку. Да, нужно ехать. Кушаем грибы с молодой картошкой, благодарим, и, сломя голову, несемся горною дорогой в Сопочаны.

22 июня. Вторник. С раннего утра — проливной, затяжной дождь. Слышно, как он шумит за окнами Храма. А в Храме, кроме насельников монастыря, никого нет. Где твои молитвенники, где народ твой, Сербия?

После отпуста прикладываюсь к Кресту, беру кусочек Антидора, выхожу за братией. За чаепитием появляется отец Петр. Вид бодрый, отдохнувший.

За полчаса до отхода автобуса, опрометью мчимся в Новый Базар. На крутых поворотах вечно спешащий водитель в считанные доли секунды чудом успевает уклоняться от встречных машин.

Узкие улицы Нового Базара. Мусульманки в традиционных одеждах — платы на головах, длинные платья до пят. Вид очень достойный. Православные сербки также видны издали — шорты или обтягивающие брюки, стриженные, с сигаретами. (Успеваем к самому отходу. В последний раз обнимаю отца Петра, прошу сообщить в Белград о времени прибытия автобуса).

Едем долго. Многие места уже знакомы. Разрушенные мосты, дома. И все время дождь, дождь, дождь. Рядом сидит смуглый парень. Студент. Будущий врач. Прошу на карте показать маршрут нашего автобуса. С удовольствием ведет ручкой до Белграда.

— Православный?

— Мусульманин, — качает головой.

— Серб?

— Нэ серб. Мусульманин.

Я в недоумении, но, учитывая скудные познания сербского, не пытаюсь вникать в тонкости местного значения.

Белград. Никто не встречает. Иду в привокзальный скверик, долго сижу, безуспешно выглядывая отца Антония. Вскоре это надоедает. Смотрю, какие у меня адреса, выхожу на стоянку такси.

— Куда? — подскакивает смуглолицый.

Даю адрес профессора.

— Сто двадесят (120) динарий!

— Имам девятьдесят и пять (95).

Быстро и легко соглашается. Какой все-таки народ!

— Кто вы по национальности?

— Ром, — смотрит в зеркало, — цыганин.

Киваю головой. Может, и поспешил забраться в машину. Спрашиваю курс доллара. Ром оживает:

— Можа разменити?

Хватает ума отказаться. Проезжает несколько кварталов, поворот — мы у дома Недельковича. Открывает сияющая Владанка.

— Како допутовали?

— Просто, на такси.

Интересуется, сколько заплатил.

— Девятьдесят и пять.

Владанка в ужасе:

— Од станицы (от вокзала) 20-25 динарий! Обманути гост! — хочет куда-то звонить, наказать негодяя.

Успокаиваю:

— Цыган и в Африке цыган.

23 июня. Среда. Наша неразлучная троица сидит в Национальном Музее. Вчера господин профессор предложил послушать духовную музыку Святослава Божича. Ему вторила искушеньица. И вот мы в Малом зале. Ведущая говорит о трагедии Сербии, предлагает почтить погибших минутой молчания. Встаем. Упокой, Господи, души невинно убиенных от ракет, бомб, пуль и ножей.

Выступающие сменяют друг друга.

...Историк, ровным голосом читающий свою статью. Поэт (наш Орфей — представил его профессор Драган), меняя интонации, воздевая руки, с упоением декламирует свои жизнеутверждающие стихи. Затихает. Рывком склоняет полуседую курчавую главу, прижимает ладонь к сердцу. Все отработано до механизма. Дружные аплодисменты. Встают мои соседи — пожилой мужчина и средних лет женщина, направляются к роялю. Певица исполняет народную песню, арию из нелюбимого мною жанра — оперы. Виртуозное владение голосом. Сколько же нужно усилий, труда, чтобы достичь такого исполнения? Великий труд! Великие усилия! И все, чтобы стать впереди погибающего мира.

Поет прекрасный тенор. А мысли те же. Хотя, так ли уж ценит их падший мир? Любая обезьяна из подворотни соберет гораздо больше зрителей. Поставить его и какого-нибудь Сукачева и всем станет очевидно — мы вырождаемся. Малыми залами не обойтись, там подавай стадионы.

Наконец, выходят и рассаживаются оркестранты. Атлетического сложения дирижер властно взмахивает палочкой — грустная мелодия вливается в зал.

Союз Писателей. Наш профессор проводит лекцию-беседу. Мы опоздали, потому два стула рядом с лектором пустуют. Отец Антоний готов проложить проход до самого президиума. Упираюсь. Стоим в коридоре. Усиленный микрофоном голос обличает клинтонизм, масонство.

— Зачем так? — напирает отец Антоний, — нужно проходить!

Стараясь не привлекать внимания, присаживаюсь у входа. Профессор довольно смотрит на меня и, улыбаясь, что-то говорит о русском человеке, который любит Сербию и, желая поддержать сербский народ, русских добровольцев, рискуя собой, поехал в Косово. Делаю вид, что ничего не понимаю.

— Иеромонах Роман, — поводит рукой в мою сторону.

Все радостно глядят, благодарно аплодируют. Не добром поминая настойчивость молдавского протоиерея, встаю, кланяюсь. К моему облегчению профессор тоже встает — встреча подошла к концу. Иду к отцу Антонию в коридор. Выходящие радостно смотрят, благодарят, кланяются:

— Хвала на помочи (спасибо за помощь).

Русский Дом. Общаемся с директором, его заместителем. Директор — плотный мужчина средних лет, тепло отзывается о сербах:

— Единственная страна, где не стыдно признаться, что ты русский. В Черногории, когда крестьянин выходил сеять хлеб, так молился: Помоги мне, Матерь Божия, и Матушка Россия.

Глаза его увлажняются:

— Вот на каком уровне шло общение.

Прощаемся, идем к машине. Дорогу заступает цыганка, требовательно протягивает руку. На пальцах — золотые перстни, кольца. В ушах — серьги (тоже не стальные).

— Ищи таксиста, таксист поделится.

24 июня. Четверток. Город Рума — родина Драгана Недельковича. Заходим под церковные своды.