Страница 10 из 13
— Майский? — спрашиваю у подошедшего пасечника в сетке.
— Есте, есте (да, да).
Покупаем меду матушкам в Белград (даром, что ли, нас терпят?), раздаю иконки подошедшим пасечникам. Молодой, коротко подстриженный мужчина рассказывает, что здесь неподалеку хранилось 500 тонн какого-то яда. Американцы метили в это хранилище, но попали на другой день, когда ядовитое вещество было перекачано в другие резервуары и вывезено. Взлети все это в воздух — конец Сербии. Нужны американцам эти шиптари! Важно уничтожить сербский народ — оплот Св. Православия на Балканах. Сатанист Клинтон воюет против врага своего хозяина.
Сбились с дороги. У проезжающих велосипедистов (мальчишки 10-12 лет) спрашиваем направление. Охотно тормозят, объясняют. Раздаю им иконки. Узнав, что мы из России — ликуют:
— Рус — брат! Рус — брат!
Целуют подаренные иконки, высоко их воздевают. Слезы выступают сами. Господи, благослови Сербию!
Монастырь Джития. XV-XVI век. Храм отверзает монахиня Юстина (из Свято-Введенской белградской обители). Игумений Евлалии за 76, в монастырь пришла пятнадцати лет. В монастыре пятьдесят восемь лет. Цифры просто астрономические. Их двое. Разводят кур (вон сколько наседок!), молятся, так и живут. Пытаюсь посочувствовать:
— Жаль, что вас так мало.
Сочувствие не принимается.
— Как мало, — горячо протестует старица, — ангелы кругом!
Ей виднее.
— Бомбили вас? — вступает отец Антоний, — страшно было?
Смотрит недоуменно:
— Как страшно? Не страшно! Николай Угодник — защитник.
Говорит так, как будто сама запретила бомбам падать поблизости.
— Из потомства Илии, — смеется отец Антоний, — тот запретил дождю, а эта бомбам.
Благодарно отказываемся от шливовицы и кофе. Помазываю напоследок Св. Елеем.
Монастырь Кувеждин. Иеромонах Антоний (сорок лет, кроткое лицо), монах Иерофей — вот и вся братия восстанавливающейся обители. Приглашает к себе, предлагает шливовицу, кофе. Записывает наши имена в синодик, просит и нас помолиться о себе. Кратко беседуем, прощаемся.
26 июня. Суббота. Гргетек. Утро. Причащаюсь за Божественной Литургией.
После окончания службы отец Антоний вновь норовит поднять паруса. Категорически возражаю:
— Не успею приготовиться к выступлению.
Брат мой смиряется, но уговаривает покинуть холодную келью. Берет одеяло, и мы идем на горную поляну за монастырским хоздвором. Там клумба с зеленой оградой из аккуратно подстриженного кустарника. За зеленой массой — множество роз. Сажусь в тень под липу, достаю лист бумаги, готовлюсь к выступлению. Срочно пишу стихотворное вступление.
У поля Косова
Я гляжу на Великий Погост,
Исполняюсь звучаньем особым.
Здравствуй, Косово! Я твой гость.
Отчего же прискорбны оба?
Этой встречи так долго ждал!
Но прости, собирался не споро.
И на столько веков опоздал,
Что не умер в блаженных просторах.
Чудо-Косово. Райская цветь.
Что сказать мне в свое оправданье?
Жаждал песню заздравную спеть,
Да душа в погребальном рыданьи!
Но напрасно злорадствует враг,
Отымая и горы, и долы.
Сердце Сербии, сербский стяг!
Ты уже у Христова Престола!
27 июня. Воскресенье. Воскресная Литургия началась в 9 часов утра. Пустой Храм. Только одна представительница мира — средних лет женщина в брюках, — сиротливо ютится у колонны. На общей трапезе говорю об этом игумэну.
— Нэма горива (нет горючего) — вздыхает отец Досифей.
— А раньше, по воскресеньям, приходил кто?
— Есте, есте — сто человек.
И здесь последствия войны.
Отец Антоний после Службы заставил меня взять лист бумаги, переписать стихотворение:
— Нужно, нужно, мы здесь жили.
На прощание разворачивает лист, просит меня прочесть. Читаю.
— Хвала, хвала, много хвала! — глаза отца Досифея увлажняются, благодарно прикладывается к плечу.
Вряд ли прочитанное он понял полностью. Но слово Косово не требует перевода. Любому сербу это боль и слезы.
Рованица. Женский монастырь. Священников больше, чем прихожан. И в Алтаре, и на клиросах, черно от ряс и подрясников. Епископ Василий весело спрашивает, как нам гостилось в Гргетеке.
— Хвала, хвала.
Отец Антоний более пространно и свободно благодарит на румьнском.
Начинается Всенощное бдение. Завтра Великий день Сербии — Вадовдан. Память царя Лазаря, день Косовского сражения.
После Богослужения, вечерней трапезы, выходим из жилого корпуса. Монастырский двор залит светом. Епископ в малом омофоре направляется в Храм маслособоровать прихожан. Народ сидит, стоит, прохаживается. Дым столбом. Красно посвечивают точки сигарет в руках протоиереев, иереев, диаконов. Вот с горящей папироской двинулся навстречу мощный бас — настоятель Храма. Нимало не смущаясь, затягивается, зовет матушку, знакомит с детьми, приглашает в гости. Тепло прощаемся.
— У них очень смутное представление о фарисействе, — говорю отцу Антонию, — они живут над грехом. — Тот закатывается.
28 июня. Понедельник. Видовдан. Божественную Литургию совершает епископ Василий. Ему сослужат 12 священников. За Литургией была хиротония: маститый протоиерей водил вокруг Престола плачущего диакона. Служба закончилась проповедью, панихидой, освящением кулича. У амвона заколыхались хоругви, знамена. К выходу рядами потянулись певчие, монахини, неслужащие священники. За ними и мы с епископом. Начался Крестный ход. Народ заполонил монастырский двор. Старенькая богомолица щедро осыпала идущих зерном пшеницы. Читается Евангелие. Епископ кропит паломников водою. Парным строем возвращаемся в Храм.
Трапезная монастыря. Кажется, разместились все. За столами по-праздничному шумно, весело. Церковный хор исполняет народные сербские песни о Видовдане, о горе Фрушка. И вдруг, после короткой паузы, грянули русскую народную «Вдоль по улице метелица метет». Тщетно пытаюсь сдержать слезы.
Русь моя! Что от тебя осталось, кроме этих песен?
Монастырь Язак. Основан в 1736 году. Очень ухоженный, в цветах, зелени. Игумения Параскева с сестрами были на празднике, как старым знакомым обрадовались нам. Повели показывать Храм, Часовню, кельи. Все просто, от души. Приглашают пожить, послужить.
29 июня. Вторник. Утро. Едем в Белград. На пути к аэродрому Батаница виднеется небольшой лесок, сплошь и рядом изрытый воронками. Изувеченные дерева с торчащими ввысь корнями — верный указатель на приближение Третьего тысячелетия.
Прибыли в Удруженье книжевников (Союз писателей). Невыносимая духота. Хорошо, что читаю по написанному, как Брежнев, иначе легко потеряться, а мыкать перед телевидением на всю Сербию — радости мало.
30 июня. Среда. Свято-Введенский монастырь — наше столичное прибежище.
Утром служили полунощницу. Божественную Литургию. Общаемся с молодежью. Нужно упаковываться — завтра выезжаем в Черногорию.
1 июля. Четверток. Свято-Введенский монастырь. Перед дальней дорогой совершаем Литургию. За трапезой общаемся с матушками, прихожанами. У монастырских ворот в последний раз благословляю провожающих. Когда-то еще приведется их увидеть? Да и приведется ли? Отец Антоний тоже невесел:
— Еще б неделю здесь пожили, вообще б со слезами пришлось уезжать, и так выехали, как из родного дома.
Монастырь Челие. XIV век. Место подвигов Иустина Поповича. Чисто выкошенные пригорки не дают горным зеленым массивам поглотить древнюю Церквушку, ладно поставленные жилые корпуса.
Осматриваем в Храме темный резной иконостас, простой и хорошо расписанный. На стене возле клироса — фотографии и иконы Иустина, хотя Сербской Церковью он еще не канонизирован. Монахиня приглашает на кофе. Благодарим, отказываемся: не хочется терять время — путь неблизкий.
Монастырь Лэчич. Как посетили, так и описываю. Один иеромонах и два монаха. Общая беда мужских монастырей Сербии.
Монастырь Милешево. XIII век. Лики на оставшихся фресках почти не сохранились. Но чудом уцелевший Белый Ангел сквозь многие века с кротостью взирает на скудеющий остаток верных.
Пожилой иеромонах, сухощавый искушенец с величественной рыжеватой бородой ведут нас в покои к заветной шливовице и кофе. Паломницы монастыря (в брюках, коротко стриженные) под руководством средних лет искушеньицы Татианы ставят традиционные напитки на стол. Удивляются, что русские отказываются от шливовицы. Жалеют, что торопимся, суют горячий хлеб, груши. В благодарность оставляю свои кассеты.
Горная дорога идет вниз. Скалы, ущелья, многочисленные туннели. Глыбы гранита мрачно нависают над нами. И в долине, над бурным потоком, и между вершинами плывет разодранная завеса белесых облаков. С левой стороны, на отвесных скалах, скудная зеленая растительность чудом держится в расщелинах. Смеркается.