Иеромонах Исаак

– Помяни, Господи, неблагополучные семьи и тех, кто развелся.

– Помяни, Господи, сирот всего мира, всех, кто испытывает боль, и всех, к кому в этой жизни отнеслись несправедливо, вдовцов и вдов.

– Помяни, Господи, всех, находящихся в тюрьмах, анархистов, наркоманов, убийц, злодеев, воров, просвети их и помоги им исправиться.

– Помяни, Господи, всех, находящихся на чужбине.

– Помяни, Господи, всех, кто путешествует по морю, по суше, по воздуху, и сохрани их.

– Помяни, Господи, нашу Церковь, отцов Церкви (священнослужителей) и верующих людей.

– Помяни, Господи, все монашеские братства, мужские и женские, старцев и стариц и все братства и всех монахов Святой Афонской Горы.

– Помяни, Господи, рабов Твоих, находящихся на войне.

– Помяни, Господи, рабов Твоих, гонимых в горах и на равнинах.

– Помяни, Господи, рабов Твоих, которых ловят и хватают, как птиц.

– Помяни, Господи, рабов Твоих, которые оставили свои дома, которых выгнали с работы и которые мучаются.

– Помяни, Господи, бедняков, тех, у кого нет крова и беженцев.

– Помяни, Господи, все народы, держи их в Своих объятьях, покрывай их Своим святым покровом и храни их от всякого зла и от войны. И нашу возлюбленную Элладу держи в Своих объятиях день и ночь, покрывай ее Своим Святым покровом и храни ее от всякого зла и от войны.

– Помяни, Господи, мучающиеся, оставленные, онеправданные, исстрадавшиеся семьи и богатно подай им Свои милости.

– Помяни, Господи, рабов Твоих, которые страдают от душевных и телесных проблем всякого рода.

– Помяни, Господи, рабов Твоих, которые попросили у нас, чтобы мы за них молились.

Усопшие сами себе помочь не могут, они ждут помощи от нас, подобно тому как заключенные, находящиеся в тюрьме, ждут, чтобы кто нибудь принес им прохладительный напиток.

Перерыва на Всенощном бдении не делаем: однако, если кто то хочет отдохнуть, пусть отдохнет».

Старец желал, чтобы монах, который подвизается один, имел типикон, устав, который помогал бы ему в его борьбе. Старец советовал: «Находясь в келье, молитвой готовься к послушанию и, находясь на послушании, готовься к тому времени, когда ты будешь в келье. Так ты всегда будешь мирен и радостен. Когда человек рассеян, его ум блуждает в посторонних вещах. Нам поможет, если с самого утра наш день будет подробно расписан, так, чтобы у нас не возникало смущения от помыслов».

Тем, за кого Старец не нес духовной ответственности и за кем он не мог наблюдать, он устава не давал. Когда один студент попросил Старца дать ему устав, Старец ответил: «Не могу, потому что врач, когда выписывает больному рецепт, должен быть рядом с ним и за ним следить». Он ограничился тем, что дал юноше несколько общих полезных советов о духовной жизни.

Старец безгранично чтил то, что определили Святые Отцы. Одному монаху, который без причины своевольничал и «импровизировал» в отношении богослужения, Старец сделал следующее замечание: «Да, действительно, если мы изменим что то в службе, то это еще "не конец света". Однако, поступая так, мы ставим себя выше Святых Отцов».

С почтением и благоговением Старец соблюдал церковный устав, который помог ему стяжать устав духовный, жить по нему и обрести нечто более существенное: пребывание в непрестанной молитве, которая соединяет нас с Богом.

Бесстрастие

Старец говорил, что «в монастырь мы приходим для совершенства. Монашеская жизнь – это жизнь совершенная, однако мы – жизнью своей – унижаем ее достоинство». Именно к этому совершенству Старец и стремился и именно ради него проливал пот и кровь.

Последовательность, бескомпромиссность Старца, его стремление достичь совершенства в соблюдении Божественных заповедей вызывают восхищение. Ему удалось сделать себя «домом бесстрастия» – таким домом, материалом для постройки которого служат добродетели. Сокровища бесстрастных мужей скапливаются из всех добродетелей. Бесстрастие похоже на венец, в который вплетены все виды цветов. Если недостает хотя бы одной добродетели, то путь к бесстрастию еще не окончен. «Бесстрастие есть совокупность многих добродетелей, в которой вместо души обитает Святый Дух»218. Старец Паисий уже не боролся против страстей, потому что он подчинил их [духу], но постоянно обогащал себя добродетелями. Его духовные соты наполнились медом, который услаждает и питает многих.

Кроме этого, бесстрастие Старца отчетливо видно и из его чрезвычайного целомудрия219. Господь не только сохранил его от плотских грехов, как сам он признался однажды, но его целомудрие простиралось до той меры, что он никогда не допускал себя до сосложения220 с плотскими помыслами. Если много лет спустя после какого то приражения постыдного помысла он вспоминал об этом, то заливался краской, как маленький ребенок. Если бесы плотскими фантазиями искушали его во сне, он решительно противодействовал им, просыпался и вскакивал. Однако это происходило в начале его монашеской жизни. Впоследствии он был совершенно недвижим к искушениям подобного рода. Поскольку он смотрел на людей бесстрастно, вид женской красоты221 не приводил в движение его чувства и не соблазнял его. Те немногие случаи плотской брани, о которых сказано выше, имели причиной помысел осуждения или гордости.

Устойчивое духовное состояние Старца, тот мир222, который он носил в своей душе, и та наполненность радостью, которую он чувствовал, показывают, что он был человеком, освободившимся от страстей и исполненным Благодати Святого Духа. Он переплыл море страстей, он не только«воссуботствовал» от греха действием и от греха помышлением, который совершается посредством сосложения со страстными помыслами, но и стяжал недвижимость, неудобопреклонность ко греху223.

Своими продолжительными подвигами Старец уцеломудрил свою плоть и подчинил ее Духу, он относился к труду как к покою и стремился к страданию. Он избегал наслаждения, которое приводит нас к страстям. Даже духовного наслаждения – того, которое приходит в молитве, он не искал. «Тот, кто не вкушает телесного наслаждения и совершенно не боится страдания, стал бесстрастным», – говорят Святые Отцы.

Благодатные дарования были для него поводом к смирению и еще большим подвигам. Будучи смиренномудрым, он не возносился, когда его прославляли и не огорчался, когда подвергался клевете. Он находился в состоянии бесстрастия, потому что имел память Божию224. Он постоянно или думал о Боге, или говорил о Боге людям, или молился Богу. Когда он молился, его ум выходил из пределов земной действительности, пленялся в созерцание, и при этом приражения помыслов его уже больше не беспокоили225.

Чистый ум Старца вглядывался в Новый Век. Старец, облаченный уже в «живоносную мертвенность» и говорящий о Боге, передавал другим благоухание вечной жизни и сладость Божественного рачения.

Благородная любовь226

Высшей точкой и венцом всех подвигов Старца Паисия была любовь. Он говорил: «Я чувствую ко всем людям точно такую же любовь, какую я имел к своим родным. Сейчас людей всего мира я ощущаю братьями и сестрами».

Старец был исполнен любви к человеку, к твари, он был палим огнем Божественного рачения.

С детского возраста он давал людям милостыню и помогал многим. Коницкие бедняки, находясь в нужде, прибегали к нему и просили его о помощи. «Сострадания ради и воздыхания убогих» Старец отдавал им даже ту одежду, которая была на нем. Его великая любовь простиралась не только на жителей Коницы, но и на жителей окрестных деревень, и он находил способ помогать «сущим в нуждах и болезнях». Старец говорил, что милостыня имеет великую цену. По отношению человека к милостыне он судил, достоин ли тот Божественной милости и спасения. «Кто то может быть человеком равнодушным, – говорил Старец, – однако, если он сострадает больному, если он подает другим милостыню, то бояться за его участь не следует».

Однажды в соседней с «Панагудой» келье святого Иоанна Богослова обрели останки умершего несколько лет назад старца Продромоса. Старец пришел в эту келью и помогал братии во время обретения останков. На него произвело впечатление то, что кости отца Продромоса были желтыми227, тогда как отец Продромос больше занимался не монашеской жизнью, а мулами: за плату возил на них вещи. Старец Паисий сказал: «По всей вероятности, он подавал милостыню другим».

Старец огорчался, видя социальное неравенство. «Какие мы христиане, – говорил он, – если у нас есть по два три дома и дачи за городом, тогда как другие не имеют, где главу приклонить?»