Страница 177 из 271
Писатель заканчивает свое письмо: «Может быть, вам покажется неприятною та злорадность, с которою я вам описываю Тургенева и то, как мы друг друга оскорбили. Но, ей–Богу, я не в силах: он слишком оскорбил меня своими убеждениями». Это «оскорбление» послужило реактивом для «убеждений» Достоевского. Противоставляя себя Тургеневу, атеисту, космополиту и западнику, он строит свое христианское и национально–русское мировоззрение. Но в основе расхождения между двумя писателями лежала более глубокая метафизическая непримиримость. Тургенев был безвольным фаталистом и видел в истории безличный детерминированный процесс. Достоевский утверждал свободу воли и могущество личности. Тургенев писал: «Есть ли Бог? Не знаю. А вот закон причинности мне известен. Дважды два — четыре». А Достоевский с бешенством отчаяния боролся против закона необходимости и волевым актом «добывал» веру в Бога. К концу жизни Тургенев пришел к «la resignation, la hideuse resignation», Достоевский — к «высокому идеалу человечества», Христу.
Их спор не был простой литературной ссорой: в нем выразилась трагедия русского самосознания.
* * *
В Женеве Достоевский посещает «Конгресс мира» и слышит речь Бакунина. В первый раз в жизни он видит настоящих вождей социализма и мировой революции. Он поражен убогостью их мыслей: с трибуны перед пятитысячной аудиторией они открыто проповедуют атеизм, уничтожение больших государств частной собственности. «А главное — огонь и меч, и после того, как все истребится, то тогда, по их мнению, и будет мир» (письмо к Софье Александровне Ивановой). От западничества Тургенева недалеко до социализма Бакунина. Идеалистический романтизм 40–х годов приводит к атеистическому материализму, либерализм — к истреблению огнем и мечом. Достоевский наконец ясно увидел лицо врага: идея «шигалевщины» восходит к впечатлениям от женевского конгресса 1867 г. Теперь он знает, с кем бороться, и с жаром начинает работать над планом романа. «Я приехал в Женеву с идеями в голове, — пишет он Майкову. — Роман есть и, если Бог поможет, выйдет вещь большая и, может быть, недурная. Люблю я ее ужасно и писать буду с наслаждением и тревогой». Первые наброски датированы 16 августа 1867 г. Но работа подвигается медленно. Женевский климат действует ему на нервы, Швейцария раздражает своей самодовольной пошлостью. В начале октября писатель уезжает в Saxon‑les‑Bains, играет в рулетку и, по обыкновению, проигрывается; в ноябре другая поездка и второй проигрыш.
Он закладывает кольцо и пальто и умоляет жену прислать 50 франков на обратный путь. «Ангел мой святой, Аня, — пишет он ей, — пойми, что я серьезно говорю, что другая жизнь начинается; увидишь меня, наконец, на деле».
Вернувшись из Saxon‑les‑Bains, он перечитывает свои заметки к роману и бракует их. 4 декабря начинает «выдумывать» новый роман. Так кончается для Достоевского 1867 год, год женитьбы, жизни за границей, рулетки и мучительной работы над «Идиотом».
***
В 1868 г. продолжается писание романа. По переписке писателя с Майковым мы можем проследить постепенное развитие новых убеждений. Критика либерализма обостряется. Достоевский с отвращением следит за русской литературой и журналистикой; все это «подлость и мерзость». Русский либерал — закоренелый и сознательный враг России, застарелый ретроград. «Это так называемое прежде «образованное общество», сбор всего отрешившегося от России, не понимавшего ее и офранцузившегося — вот это либерал русский, а стало быть, ретроград». Европе противоставляется русский народ, который «безмерно выше, благороднее, честнее, наивнее, способнее и полон другой высочайшей христианской мысли, которую не понимает Европа с ее дохлым католицизмом и глупо противоречащим себе самому лютеранством». Национализм обосновывается религиозной миссией России. «Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль (которая плотно спаяна с православием, вы правы) и это совершится в какое‑нибудь столетие — вот моя страстная вера». Россия мыслится как христианская монархия, покоящаяся на взаимной любви монарха и народа. «Здесь я, за границей, — пишет Достоевский, — окончательно стал для России совершенным монархистом. У нас если сделал кто что‑нибудь, то, конечно, один только он (царь). У нас народ всякому царю нашему отдавал и отдает любовь свою и в него единственно окончательно верит.
Для народа это таинство, священство, миропомазание». От народничества, любовного преклонения перед нравственными качествами русского народа, Достоевский переходит к вере в русскую идею; Майков подсказывает: русская идея плотно спаяна с православием. Славянофилы помогают ему раскрыть ее как идею православной империи. Достоевский примыкает к славянофилам–националистам поздней формации (как Ив. Аксаков, Майков, Данилевский), и его русская идея сразу же становится агрессивной. «Чтобы зто вели кое дело совершилось,: заявляет он, — надобно, чтобы политическое право и ерве нство великорусского племени над всем славянским миром совершилось окончательно и уже бесспорно». А от панславизма недалеко уже до милитаризма: «Мне бы ужасно хотелось, — признается он, — чтобы у нас устроились поскорей железные дороги политические (Смоленская, Киевская), да поскорей, да и ружья новые тоже поскорей бы». Россия несет миру свой образ Христа, но несет его на штыках «новых ружей». Идеология «Дневника писателя» вырабатывается в переписке с Майковым. До конца жизни Достоевский не мог вырваться из трагических противоречий своего христианского империализма Размышления о Востоке и Западе, о миссии России и ее национальной поли тике идут параллельно с развитием религиозного опыта, углублением мистического чувства. Вера в Россию и вера в бессмертие — две таинственные стихии души писателя.
Он верит в Бога не потому, что верит в Россию (как Шатов в «Бесах»), нет, его «самосознание в себе русского человека» — явление чисто религиозное. Когда у сестры Веры Михайловны Ивановой умирает муж, Достоевский ей пишет: «Ведь ты веришь же в будущую жизнь, Верочка, так же, как и все вы; никто из вас не заражен гнилым и глупым атеизмом… Ни когда не теряйте надежду свидеться и верьте, что будущая жизнь есть необходимость, а не одно утешеиие». Дочери покойного, племяннице Соне, он пишет о том же: «Милая Соня, неужели вы не верите в продолжение жизни и, главное, в прогрессивное и бесконечное в сознании, и в общее слияние всех. Но знайте, что le mieux n'est trouvе que pour le meilleur! Это великая мысль. Удостоимся же лучших миров, воскресения, а не смерти в мирах низших. Верьте!» 11 января писатель отсылает Каткову первую часть «Идиота». Работает он в холодной комнате, не снимая зимнего пальто; жалуется на бедность, нищету, болезнь, изгнание. 22 февраля у него рождается дочь София. Анна Григорьевна вспоминает: «Я в промежутках страданий просила то акушерку, то garde malade посмотреть, что делает мой муж. Они сообщали мне то, что он стоит на коленях и молится, то, что сидит в глубокой задумчивости, закрыв руками лицо». Роды стоили много денег, катковские авансы были истрачены. Достоевский в третий раз едет в Saxon‑les‑Bains.
Проигрывает, закладывает кольцо и умоляет жену прислать ему последние 100 франков. «Ах, ангел мой, — пишет он ей, — я тебя бесконечно люблю, но мне суждено судьбой всех тех, кого я люблю, мучить!.. Не считай, Аня, моего требования 100 франков сумасшествием. Я не сумасшедший! И порочным не считай тоже: не сподличаю, не обману, не пойду играть…» В тот же вечер пишет второе письмо: он проиграл деньги, полученные под заклад кольца, но это «низкое происшествие» внушило ему «удивительную, превосходную мысль, которая послужит к окончательному общему их спасению». «Да, мой друг, — прибавляет он, — я верю, что, может быть; Бог по своему бесконечному милосердию сделал это для меня, беспутного и паука, мелкого игрочишки, вразумив меня и спасая меня от игры, а стало быть, и тебя и Соню, нас всех на все наше будущее…» «Превосходная мысль» заключалась в том, чтобы просить у Каткова нового аванса в 300 рублей, переехать в Веве, где климат лучше, окончить роман и переселиться в Италию… Но вместо «общего спасения» писателя ждало страшное горе. 12 мая маленькая Соня скончалась. Отец изливает свою боль в письме к Майкову. Нельзя без волнения читать эти мучительные строки. «Соня моя умерла, три дня тому назад похоронили… Ох, Аполлон Николаевич, пусть, пусть смешна была моя любовь к моему первому дитяти, пусть я смешно выражался об ней во многих письмах моих многим, поздравлявшим меня.