Страница 52 из 79
Но к тому моменту, когда он достигнет возраста одного года, он уже научится понимать и начнет произносить свои первые слова. В возрасте двух лет у него появятся первые языковые навыки. В возрасте трех лет он начнет говорить бегло, и его языковых навыков будет уже достаточно для подавляющего большинства ситуаций. К шести годам он овладеет языком в таком совершенстве, которое будет диктоваться его языковым окружением.
А теперь предположим, что его отец — профессор английского языка в университетском колледже Лондона. Тогда он заговорит не на «американском», а именно на классическом английском, с классическим произношением поскольку в этом случае его языковое окружение будет иным.
Если же ребенок родится в семье, где говорят на двух языках, то и он будет говорить на двух. Если в семье будут в ходу три языка — он заговорит на трех, четыре — на четырех. И так далее — предела совершенству здесь нет. И это самое большое лингвистическое чудо, которое я знаю.
Впервые я встретил Ави в Рио–де–Жанейро, когда ему было девять лет от роду, и был буквально очарован этим ребенком. Он бегло говорил на девяти языках!
Прежде всего он извинился за свой английский, которому его учили в школе. И при этом он извинялся с прекрасным английским произношением, которое услышишь только на Би–би–си! Это произношение считается даже правильнее оксфордского, которое несколько манерно. И он извинялся передо мной, у которого произношение филадельфийское. Впрочем, у нас был президент, который говорил «Кубэ», имея в виду Кубу. Средства массовой информации дразнили его за это, но он упорно говорил «Кубэ». Это и понятно — вы можете вывезти мальчика из Бостона, но вы не можете «вывезти» Бостон из мальчика.
Ави родился в Каире в англоговорящей среде, и, кроме английского, он заимел тут арабский и французский. Его испанские бабушка с дедушкой жили вместе с ним, благодаря чему он заговорил по–испански. Затем вся семья переехала в Хайфу (идиш, немецкий и иврит), тут к семье присоединились его турецкие дедушка с бабушкой, подарившие ему знание турецкого языка. Наконец семья переехала в Бразилию, и Ави научился говорить по–португальски.
Мы просто глупы, когда верим, что сами учим своих детей. В английском языке 450 000 слов, в самом простом словаре их содержится около 100 000. Никто никогда не говорит двухлетнему малышу: «Смотри, Джонни, эта вещь называется очками». Мы говорим проще: «Где мои очки? Дай мне очки. Не роняй мои очки. Мне надо протереть очки». И Джонни, будучи лингвистическим гением, говорит самому себе: «Этот предмет называется очками».
Эта невероятная способность к изучению языков в первые три года жизни является чудом, превышающим всякое понимание, а мы считаем его само собой разумеющимся. Мы понимаем, что это чудо, только тогда, когда оно отсутствует.
Если ребенок не может научиться говорить, то лишь тогда мы мгновенно понимаем всю невероятность и невероятную сложность языкового чуда. Если такое случается, то родители всего мира готовы на все, что угодно, лишь бы приехать в наш институт и спросить: «Объясните нам, как вернуть это чудо обратно».
Один мой близкий друг, майор, после окончания Второй мировой войны остался служить в Японии. Прошло меньше года, как однажды он услышал разговор маленьких японцев. Приглядевшись повнимательнее к этим детям, он вдруг обнаружил, что одним из них был его собственный сын!
Когда спустя три года они вернулись в Америку, японский словарный запас майора и его жены состоял всего из восьми слов. При этом они произносили их так, что японцы не понимали даже и этих слов, их понимали только американцы.
Одна шестилетняя девочка, учившаяся японскому языку в Америке, переехала в Японию и пошла в первый класс вместе с ее японскими друзьями. Разумеется, никаких языковых проблем у нее не было.
Иностранному языку легче учить годовалого ребенка, чем семилетнего. И это можно объяснить лишь тем, что все дети — лингвистические гении.
Глава 9. От рождения до шести лет
«Я никогда не позволял школьному обучению вмешиваться в мое образование».
Марк Твен
Все, что может получиться из данного ребенка, определяется первыми шестью годами его жизни. И никто не понимает этого лучше самих детей. Именно поэтому они так спешат и инструменты предпочитают игрушкам. Ни один ребенок никогда не изобретал игрушек, чего не скажешь об инструментах. Дайте маленькому мальчику какую–нибудь палку и можете быть уверены в том, что в его руках она превратится не в клюшку для гольфа или хоккея, а в молоток или лопату. И, разумеется, чтобы попрактиковаться в употреблении нового инструмента, он или измолотит ваш новенький стол, или перекопает клумбу с цветами. Дайте маленькой девочке раковину моллюска, и она мгновенно превратится в тарелку, чашку или нечто подобное.
Маленькие дети хотят стать взрослыми, и чем скорее, тем лучше. И они правы в этом своем желании.
Способность усваивать новые факты обратно пропорциональна возрасту.
И вновь я повторю классическую истину: вы можете смело учить ребенка всему, что знаете сами. Мы уже знаем, что ребенок может с легкостью, недоступной взрослому, выучить несколько языков.
Сам я в молодости приложил множество усилий к тому, чтобы овладеть французским, но сейчас не могу составить ни одного правильного французского предложения. И я не прикладывал абсолютно никаких усилий к тому, чтобы овладеть английским, но пишу на этом языке книги, которые читают миллионы людей.
Языки состоят из фактов, которые называются словами. Этих фактов в них сотни тысяч. Способность усваивать новые факты обратно пропорциональна возрасту. Чем старше мы становимся, тем труднее нам становится воспринимать новые факты.
Учить годовалого ребенка намного легче, чем шестилетнего. А шестимесячного–легче, чем годовалого. Задайте себе вопрос — сколько стихотворений вы выучили за последний год и сейчас можете прочитать наизусть? Одно или вообще ни одного. А вспомните–ка детские стишки, которые вы учили, когда вам еще не было шести лет. Уж штук пять–то вы наверняка сможете процитировать. И стоило ли это вам каких–то трудов или бессонных ночей? Чем моложе вы были, тем легче вы запоминали новые сведения. Тем не менее большинство людей верят в то, что с возрастом мы становимся все ярче и одареннее. В данном случае они просто путают одаренность с мудростью. В этом мы, действительно, имеем преимущество перед детьми.
Да, наш Институт способен внушать благоговейный трепет и детям, и их родителям. Но в этом нет ничего мистического — мы просто практики, которые хорошо делают свое дело. И если уж говорить о мистике, то подобные чувства способен внушить лишь человеческий мозг и самые одаренные его обладатели — меленькие дети.
При этом несмотря на всю любовь, восхищение и уважение, которые мы испытываем к нашим детям, нам еще не попадался настолько мудрый двухлетний малыш, который бы ухитрился не утонуть или не выпасть из окна, оставленный без присмотра своими родителями. Понятие «мудрость» просто не применимо к детям. Они рождаются не имея ни мудрости, ни знаний.
Но с самого рождения их способность к восприятию нового растет так же стремительно, как взмывает ракета. И, подобно ракете, эта удивительная способность достигает своей высшей точки, после чего замирает. К шести годам ее рост уже фактически равен нулю.
Зато постепенно начинает расти кривая мудрости, и даже можно считать, что она впервые заявляет о себе именно в шесть лет. Все это можно изобразить на следующей диаграмме.
Итак, способность к обучению возрастает, а затем быстро снижается, но зато в это же время начинает плавно возрастать мудрость. К шести годам две эти кривые встречаются.
В точке их встречи детская способность к восприятию информации без каких–либо усилий достигает своего предела, и фактически прекращается сколько–нибудь значительный рост мозга. Однако мудрость только начинает развиваться и постепенно возрастает в течение всей оставшейся жизни.
Так что же и в каком количестве можно изучить за эти великолепнейшие шесть лет жизни? Все, что имеет значение.
Годовалого ребенка учить легче, чем семилетнего.
Чтение — это не что иное, как обучение большому количеству фактов, называемых словами, а мы уже знаем, насколько легче годовалый ребенок овладевает на слух новым языком, чем это же делает семилетний.
Но учить ребенка письменному языку даже легче, чем устному. Написанное слово всегда остается тем же самым, а вот устное слово можно произнести с акцентом, невнятно или слишком быстро.
Я уже говорил, насколько плачевны мои знания разговорного французского. Но при этом я могу читать французские газеты. Разумеется, что я нс знаю всех слов и едва понимаю длинные фразы, но зато улавливаю существо дела. Но при этом, если ту же французскую газету читать мне вслух, я не смогу понять почти ничего. Это и естественно — иностранные слова легче воспринимать зрением, а не слухом.