Страница 3 из 3
Но Человек был создан для того, чтобы наследовать вечность.
Аскетизм можно определить как “эсхатологию преображения.” Аскетический “максимализм,” главным образом, вдохновляется уверенностью в конце истории. Точнее сказать: не реальным ожиданием, а убеждением. Исчисление времен и дат несущественно и даже представляет опасность и соблазн. Но что важно — это постоянное применение “эсхатологических мерок” в оценке всех вещей и событий. Было бы несправедливо предположить, что ничто на земле не может выдержать этого “эсхатологического” испытания. Не все обречено на исчезновение. Несомненно, в Царстве Небесном нет места ни для политики, ни для экономики. Но, очевидно, в этой жизни есть много ценностей, которые не будут отвергнуты и в “жизни будущего века.” Это, прежде всего, Любовь. Не случайно монашество неизменно принимает форму общин, общежития. Это организация, предназначенная для взаимной заботы и помощи. Любой акт милосердия или даже просто горение сердца из-за чьих-то страданий и нужд не может рассматриваться как нечто незначительное в эсхатологическом измерении. Разве это слишком много — считать, что любая творческая благотворительность войдет в вечность? И не раскрываются ли так некоторые вечные ценности в области знания? Трудно что-либо утверждать с полной уверенностью. И все же, кажется, некоторым критерием мы располагаем. Во всяком случае, человеческая личность выходит за пределы истории.
Личность несет историю в самой себе. Я бы перестал быть самим собой, если бы из меня вычли мой конкретный, то есть исторический, опыт. Поэтому история не исчезнет полностью даже в “жизни будущего века,” если там сохранится конкретность человеческой жизни. Конечно, мы не можем провести четкую демаркационную линию, разделяющую те земные вещи, что могут иметь “эсхатологическое продолжение,” и те, что должны умереть на эсхатологическом пороге, — в реальной жизни они неизбежно тесно переплетены. Разделение зависит от духовного различения, .от духовного ясновидения. С одной стороны, очевидно, существует только “единое на потребу.” С другой стороны, грядущий мир, несомненно, есть мир вечной Памяти, а не вечного забвения. И “благую часть, которая не отнимется,” получит не только Мария, но и Марфа. Все, что допускает преображение, будет преображено. Это преображение, в каком-то смысле, начинается уже по эту сторону эсхатологической границы. “Эсхатологические сокровища” должны быть собраны в этой жизни. В противном случае эта жизнь оказалась бы тщетной. Некоторое реальное предвосхищение конечного грядущего доступно уже сейчас, иначе победа Христа была бы тщетной. “Новое творение” уже началось. Христианская история есть более чем пророческий символ, знак или намек.
Мы всегда обладаем, хотя и смутным, предчувствием того, какие вещи не имеют и не могут иметь “вечного намерения,” и мы определяем их как “пустые” и “суетные.” Наш диагноз может оказаться ошибочным. И все же какой-то диагноз неизбежен. Христианство исторично по самой своей сути. История — это священный процесс. С другой стороны, христианство произносит суд над историей и само в себе есть движение к тому, что находится “за пределами истории.” По этой причине христианское отношение к истории и культуре является неизбежно антиномичным. Христиане не должны “раствориться” в истории. Но они не могут сбежать в некое “естественное государство.” Они должны выйти за пределы истории ради того, чего “вместить не могут жизни берега.” Однако эсхатология сама есть всегда Свершение.
Владимир Соловьев указывал на трагический разлад в византийской культуре. “Византия была благочестива в вере и неблагочестива в жизни.” Разумеется, это только яркий образ, а не точное описание. Мы можем, однако, допустить, что в этой формулировке содержится некая доля истины. Идея “воцерковленной” Империи потерпела крушение, Империя распалась на части в кровавых конфликтах, выродилась в фальшь, двусмысленность и насилие. Пустыня имела больше успеха. Она навсегда останется свидетельством творческих усилий ранней Церкви, с ее византийским богословием, благочестием, искусством. Быть может, она останется наиболее живой и священной страницей в таинственной книге человеческой судьбы, написание которой все еще продолжается. Эпилог Византии также был выразителен. И опять та же двойственность и полярность: падение Империи после двусмысленного политического союза (“Унии”) с Римом (во Флоренции), которая так никогда и не была принята народом. И в самый канун падения “прогнившей Византии” — славное цветение мистического созерцания на Горе Афон и возрождение в искусстве, в философии, отблеск которого ложится и на западное Возрождение. Крушение Империи и исполнение Пустыни.
1952
Опубликовано в книге: Г.В.Флоровский, “Избранные богословские статьи,” издательство “Пробел,” Москва, 2000 год, с.218-227