Страница 25 из 53
Изобретение это, то есть старчество, — не теоретическое, а выведено на Востоке из практики, в наше время уже тысячелетней.<…>Это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию…» [295].
Любимый герой Достоевского, двадцатилетний христоустремленный Алеша, очарованный христоликой личностью старца Зосимы, оставляет все, уходит к нему в монастырь и там находит идеальный выход для своей юной и нежной души, которая рвалась из мрака мирской злобы к свету любви [296]. Он живет в самой келии старца Зосимы, воспитывается у него, проходя подвиг абсолютного послушания. Старец Зосима постепенно преображает его личность, формирует ее по Образу Христову, наполняет ее христообразными добродетелями и с помощью их взращивает и развивает богообразную сущность Алешиной души. Тайна старца Зосимы в Образе Христовом. С помощью Его он открывает в душе каждого человека то, что христолюбиво и богообразно, что бессмертно и вечно, и на этом основывает перерождение человека. Сущность человеческой личности заключается в богообразном бессмертии души; соединить это бессмертие с бессмертным Богом — смысл и цель человеческой личности на земле. Это достигается христоустремленными подвигами, из которых первый — вера.
С веры начинается настоящая жизнь человеческой личности, жизнь бессмертной богообразной души. Вера вызывает полный переворот в сфере личности, полное изменение содержания и установок ее: человек отвергает все человеческое и смертное, что прежде считал смыслом и целью своей жизни, и Бессмертный, Богочеловеческий Лик Христов принимает как смысл и цель своей личности. Вера является весьма трудным подвигом, но, по Достоевскому — т. е. согласно православному пониманию, вера является ясно определенным христоустремленным подвигом, который всю человеческую личность приводит в движение, направляет к Лику Христа и побуждает безоговорочно ввериться Ему и полностью соединиться с Ним. В таком понимании веры Достоевский необычайно определенен и решителен. Это подтверждает и доказывает его схема веры. «Схема веры:«Православие заключает в себе Образ Иисуса Христа»» [297]. Следовательно, верить православно, быть православным — значит переживать Православие, то есть Образ Иисуса Христа как содержание, смысл и цель своей личности. В этом и состоит вся вера, одна только способная дать богочеловеческий смысл человеческой личности и всей твари. Либо такая вера в Образ Богочеловека Христа, либо всё нужно сжечь, потому что без Него всё до отчаяния бессмысленно и трагично. К такой категоричной дилемме пришел Достоевский, мученически борясь за смысл и цель жизни [298].
Православным подвигом веры человек воскрешает себя из гроба эгоизма: эгоцентризм своего разума, эгоцентризм своей воли и сердца он побеждает христоцентризмом подвига веры. Разум есть то, что нужно преодолеть; разум человеческий такой, какой он есть, ограничен, грешен, эгоистичен, надменен. Его нужно преодолеть и покорить Разуму чистому, безгрешному, безграничному, вечному — Разуму богочеловеческому, Христовому. Это первое требование православного подвига веры [299]. По убеждению Достоевского, самым главным является не наличие разума, познания, науки, а наличие веры в Богочеловека Христа и в загробную жизнь [300]. Безверие потому и свойственно человеку, что он ставит разум превыше всего, но поскольку разум свойственен только человеческому организму, то он не может и не будет понимать жизнь в некоей иной форме, то есть жизнь после смерти, и потому не верит, что это — жизнь высшая. С другой стороны, человеку уже от природы свойственно чувство сомнения и ущербности, ибо человеческий разум устроен так, что он постоянно не верит в себя, не удовлетворяется собой и потому склонен свое существование считать недостаточным. Отсюда возникает стремление к вере (Drang zum Glauben) в жизнь по ту сторону гроба. Очевидно, что человек является переходным существом, и его существование на земле, несомненно, — это процесс, непрерывное существование куколки, которая превращается в бабочку [301].
Человек — переходное существо, но он становится преходящим существом, если подвигом веры не пробьет кокон своего эгоизма и не соединится с Существом Непреходящим и Вечным. Иными словами, человек — это зерно, которое лишь тогда много плода принесет, когда умрет. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода [302]. Тайна человека подобна тайне пшеничного зерна: если человек заключит себя в оболочку исключительного самолюбия и затворится в ней, то останется один, останется отделенным и одиноким, засохнет и погибнет; если же подвигом веры зерно существа своего посеет во Христе и умрет во Христе, тогда оживет и много плода принесет. Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную [303]. — Так объясняет тайну человеческого существа Христос, так объясняет ее и Достоевский. Весь его роман «Братья Карамазовы» есть не что иное, как пророчески прозорливое объяснение приведенных выше слов Христа из двадцать четвертого стиха двенадцатой главы Евангелия от Иоанна. Потому он эти слова и поставил эпиграфом к названному своему роману. В них ключ к тому, как объясняет Достоевский тайну человеческого существа.
В подвиге веры умирает весь человек, чтобы во Христе ожить к вечной жизни. Человек умирает, чтобы ожить — такова антиномия веры. В подвиге веры умирает и разум, но умирает, чтобы, уже перерожденным и преобразованным верой, получить свой бессмертный, свой вечный смысл во Христе. Первое требование веры: не верь, человек, разуму своему; ненавидь разум свой, душу свою, ненавидь самого себя, ибо пока не возненавидишь себя, не возлюбишь Христа [304].
И человек, возненавидев себя, свою душу, свой разум, в крайнем отчаянии кричит всем своим существом: Credo, quia absurdum est. Ничего, ничего не хочу своего, — не хочу даже рассудка. Ты Один, — Ты только. Die animae meae: salus tua Ego sum! Впрочем, не моя, но Твоя воля да будет. Троице Единице, помилуй мя!.. Верю вопреки стонам рассудка, верю именно потому, что в самой враждебности рассудка к вере моей усматриваю залог чего‑то нового, чего‑то неслыханного и высшего. Я не спущусь в низины рассудка, какими бы страхами он ни запугивал меня. Я видел уже, что, оставаясь при рассудке, я гибну в сомнениях [εποχή], я хочу быть теперь безрассудным…
Затем, поднявшись на новую ступень, обеспечив себе невозможность соскользнуть в рассудочную плоскость, я говорю себе: теперь я верю и надеюсь понять то, во что я верю. Теперь бесконечное и вечное я не превращу в конечное и временное… Теперь я вижу, что вера моя есть источник высшего разумения и что в ней рассудок получает себе глубину. И, отдыхая от пережитой трудности, я спокойно повторяю за Ансельмом Кентерберийским: «Credo ut intelligam…» Теперь я знаю, потому что верю…
И, сказав, я перехожу на третью ступень. Я уразумеваю веру свою. Я вижу, что она есть поклонение «Ведомому Богу», что я не только верю, но и знаю. Границы знания и веры сливаются. Тают и текут рассудочные перегородки; весь рассудок претворяется в новую сущность. И я радостный взываю: «Intelligo ut credam!» Слава Богу за все! Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же — лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан [305] [306].
Православным подвигом веры человек всю личность отдает Христу; пред Пресветлый Ликом Его смиряет гордый ум свой и волю и сердце; жгуче чувствует нищенство духа своего пред безмерным богатством Духа Христова; освобождает себя от тиранства вещей; богоборческую и человекоборческую гордыню свою искореняет христоликой смиренностью. В таком подвиге смиренной веры Достоевский видел русское решение «проклятой проблемы» личности, поэтому в своей «Пушкинской речи» по–апостольски пламенно призывал русскую интеллигенцию к такому подвигу: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве…. Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой — и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем гденибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя — и станешь свободен как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь наконец народ свой и святую правду его» [307].