Страница 40 из 44
Фома Аквинат, напротив, думал, что мир несомненен, а Бог сомнителен и потому не самоочевиден и нуждается в доказательствах. В силу этого он отрицал онтологический аргумент. Это есть наивный аристотелизм, верящий в вещи, в мир вещей, как в Бога, не знающий феноменологической редукции Платона, Декарта и Канта. Аквинат думает, что в «мире» невозможно сомневаться. Индусы и Платон и Декарт показывают, что в мире вполне возможно сомневаться. И опровергнуть это сомнение, прекрасно известное античной философии, — нелегко. Доказать, что мир существует реально и не есть иллюзия (сон), можно только посредством указания, что всякое явление фундировано
136
в вещи в себе, что все релятивное фундировано в Абсолютном. Но это значит, что мир доказывается посредством Бога, а не Бог посредством мира. Как мог бы Фома Аквинат доказать реальность мира тому, кто захотел бы в нем сомневаться? А не иначе как посредством онтологического аргумента: кто понимает, что такое мир, тот сразу видит, что он несомненно существует — идея мира и идея вещей непосредственно связана с их реальностью, essentia связана с existentia. Но именно это недопустимо с точки зрения всей схоластической философии и с точки зрения Канта. Только в Абсолютном идея и реальность, essentia и existentia совпадают.
Сомнительность мира и несомненность Бога может быть демонстрирована так:
Что существует? Основной вопрос познания: ?? ????, что есть? Ответ на этот вопрос всегда может быть подвергнут сомнению. Всякое рационально–определенное «что» допускает сомнение, ибо о нем возможны разные мнения. Но одно несомненно: что–то существует; здесь «двух мнений быть не может», ибо мнений нет ни одного. Оно не выражается ни в каких понятиях, категориях, суждениях и именно потому остается неприкосновенным для мнений и сомнений.
Когда мы говорим: «Мы не знаем до конца и наверное, что именно существует, но мы знаем наверное, что нечто существует», — тогда бытие этого х, этой иррациональности самоочевидно.
Вместе с тем, когда мы утверждаем: «что–то существует, хотя мы и не знаем в конце концов, что именно», то мы утверждаем что–то последнее, фундаментальное, истинно–сущее, существующее «в конце концов», иначе говоря, существующее абсолютно.
Это Абсолютное несомненно в своей иррациональности. И оно лежит в основе всякого рационального нечто, как его последнее основание. Все явления и понятия имеют смысл лишь как средства «выявить» и «понять» лежащее в основе всего скрытое, иррациональное, истинно–сущее.
Важно понять, что Иррациональный Абсолют отнюдь не есть крушение разума, отрицание разума; напротив, к нему приводит сам разум. Он открывается в глубине разума. Он есть последнее слово разума, после которого разум уже не имеет более глубоких слов. Но о Нем еще возможно «разумное слово». Напротив, отрицание, игнорирование иррационального — противоразумно, такой «рационализм» есть незнание границ разума, и поэтому самонадеянная ограниченность — высшая и наиболее комичная форма глупости, как показал Сократ. Истинная мудрость знает свое незнание, знает, что есть х, есть нечто, чего она не знает (docta ignorantia — Николая Кузанского).
Онтологический аргумент неуязвим, когда он выражает с достаточной силой и ясностью иррациональность Абсолютного.
137
IX. БЕСКОНЕЧНОЕ И АБСОЛЮТНОЕ
1. БЕСКОНЕЧНАЯ ПОТЕНЦИЯ ЧЕЛОВЕКА
Устанавливая аксиому зависимости и демонстрируя очевидность Абсолютного, Декарт предусматривает одно возражение, которое содержит в себе всю будущую диалектику зависимости и независимости человека, диалектику человеко–божества и Бого–человечества.
Возражение состоит в том, что все бесконечные совершенства и вообще вся бесконечность Божества могут быть истолкованы как собственные совершенства и собственная бесконечность человеческого Я. В самом деле, я обладаю потенциально и совершенным знанием, и совершенным могуществом, ибо стремлюсь к совершенству, и это мое стремление уходит в бесконечность. Я с очевидностью усматриваю в опыте, что мое знание и моя мощь «понемногу возрастают и постепенно увеличиваются». Ничто не мешает им принципиально возрастать в бесконечность, ничто не мешает мне в непрерывном совершенствовании приобрести все совершенства божественной природы. Иначе говоря, я непрерывно становлюсь Богом; Я есть нечто гораздо большее, чем я думал; между Богом и человеком разница только в степени *. Таким образом, идея Бога, которая казалась необъяснимой ниоткуда, как только из самого Божества, была бы объяснена как проекция в бесконечность собственных потенций человека **, как гипостазирование его идеалов, как его собственное идеальное Я.
Мы получаем то объяснение религии, какое дает Фейербах и за ним Маркс 3. Само человечество, сам коллектив со своими бесконечными потенциями, со своим потенциальным всемогуществом, со своим бесконечным прогрессом — это и есть единственное истинное Божество. Человек приписывает «Богу» все, чего он еще не достиг; Бог — это он сам в идеале. Мы получаем «религию человечества», религию коллектива, религию прогресса. Диалектический момент «независимости», который был рассмотрен выше, получает новое подкрепление, и «аксиома зависимости» грозит пошатнуться: то совершенство, от которого мы зависим, это наше собственное потенцированное Я, мы зависим только от самих себя! (Таков пафос так называемого атеизма.) В основе такой установки лежит вполне правильное осознание
того, что человек и человечество и «самосознание» есть бесконеч-
* Mais peut–?tre aussi que je suis quelque chose de plus que je ne m'imagine, et que toutes les perfections que j'attribue a la nature d'un Dieu sont en quelque fa?on en moi en puissance… En effet, j'exp?rimente deja que ma connaissance s'augmente et se perfectionne peu a peu;,et je ne vois rein qui puisse emp?cher qu'elle ne s'augmente ainsi de plus en plus jusques a l'infini, ni aussi pourquoi, ?tant ainsi accrue et perfectionn?e, je ne pourrais pas acqu?rir par son moyen toutes les autres perfections de la nature divine… Med. III '.
** Pourquoi la puissance que j'ai pour l'acquisition de ces perfections, s'il est vrai qu'elle soit maintenant en moi, ne seroit pas suffisante pour en produire les id?es. Ib. 2.
138
ная потенция, или потенциальная бесконечность. Никто такой бесконечности, точнее, такого порыва в бесконечность у человека отнять не может: он ставит себе цели, достигает и сейчас же видит
недостигнутое, выходит за пределы достигнутой цели, ставит себе новую и т. д. в бесконечность. Его желание всегда больше всякой достигнутой величины, оно «потенциально–бесконечно».
2. ПОТЕНЦИАЛЬНО–БЕСКОНЕЧНОЕ Я КАК БОЖЕСТВО
Самосознание, ego есть бесконечное стремление. Таково философское открытие Платона; его Эрос дает первую и глубочайшую диалектику стремления как потенциальной бесконечности. Эта мысль живет во всей платонической традиции христианской философии, реципировавшей Эрос Платона: у Дионисия Ареопагита, у Максима Исповедника, у Августина, у Скота Эриугены, у Бонавентуры, у Николая Кузанского. Ее отчетливо формулирует Декарт; ее критически обосновывает Кант (и за ним неокантианцы) в своем учении о бесконечном долженствовании и об идее как бесконечной задаче: познание есть бесконечная задача; творчество как осуществление идеально–должного есть бесконечная задача. То и другое открывает «прогресс» в бесконечность.
Фихте утверждает, что сущность Я есть бесконечное стремление (Unendliches Streben). и развертывает диалектику стремления: в своем действии и хотении Я всегда встречает границу, препятствие (Anstoss4); без такого ограничения, такого чувства конечности не было бы стремления. Но вместе с тем стремление есть отрицание конечности, отрицание ограничения, выход за пределы каждой вновь полагаемой границы; и без такого транса, без такого чувства свободы от всякой данной конечности тоже не было бы стремления.
Эта мысль фундаментальна для немецкого идеализма, но она живет и в позитивизме 19–го века (конечно, в недодуманной и недиалектической форме) как идея бесконечного прогресса,
бесконечной эволюции человечества, обладающего бесконечными потенциями.
В основе всей этой грандиозной концепции, идущей через всю
историю философии, лежит математическая категория потенциально–бесконечного, та самая категория, которой высшая математика, со времен Лейбница и Ньютона, обязана всеми своими успехами. Коген правильно почувствовал, что категория потенциально–бесконечного составляет душу кантианства («unendliche Aufgabe» 5), но он слишком математизировал философию и слишком боялся метафизики. Фундаментальные математические категории имеют, однако, огромное метафизическое значение (напр.. единство, бесконечность) и прямо приводят к проблемам метафизики, далеко выходя в своем применении за пределы математики *.