Страница 4 из 5
Если Бог всегда понимается как вполне трансцендентный и его природа - как совсем "иная", так что даже категории бытия или существования неприложимы к Нему в той мере, в какой они приложимы к тварям, - Он мыслится в то же время как свободно Приобщающий человека к тому, что принадлежит собственно Ему; к Своей собственной жизни. И человек был создан именно как вместилище этой Божественной жизни, без которой он перестает быть поистине человеком. Именно тогда, когда он утверждает себя как "автономное" существо и ограничивается "секулярной" или "светской" жизнью, он теряет не только внешне существующую "благодать" или навязанную извне "религию", но и свою собственную человечность. Следствием первородного греха было не только внешнее наказание человека, - лишение его "сверхприродной" благодати, но и растление человека, который, как человек, отказывается от своей собственной судьбы и предназначения. Эти основные антропологические предпосылки существенны для понимания свободы и авторитета в Церкви.
Св. Григорий Нисский [5] и св. Максим Исповедник [6] определяют свободу как самый элемент человеческого Богоподобия. Свобода - самое основное из Божественных свойств, но и человек получает ее через свое "участие" в Божественной жизни. Бунт против Бога лишил человека свободы, сделал рабом "плоти", то есть детерминизма тварного существования. Человек стал частью этого мира, подчиненного космическим законам, и в особенности "тлению", смерти и греху.
Итак, цель Воплощения - восстановить человека в его прежнем достоинстве и, следовательно, сделать его снова свободным. Подлинная разница между человеком "во Христе" и "ветхим Адамом" состоит именно в том, что первый - свободен. И эта свобода приходит к нему не как узаконенная эмансипация, которая обрекла бы его на автономное существование, но как причастность достоинству Творца, как новая жизнь, в которой свобода царствует естественно, являясь следствием полного знания, полного видения и полного и положительного опыта Божественной любви, истины и красоты. "И познаете истину, и истина сделает вас свободными" (Ин.8:32), - говорит Господь.
Идея авторитета в Церкви понятна, таким образом, только в контексте противопоставления св. апостолом Павлом "первого человека" и "последнего Адама" (1Кор.15:45 и след.). Авторитет, подобный Закону, очевидно, нужен только до тех пор, пока человек живет в "плоти и крови". И проблема сводится в конечном счете к вопросу о Церкви: является ли она обществом, где падший человек, путем дисциплины и подчинения авторитету, замещающему и заменяющему Бога, предохраняется от впадения в "мирские" искушения? Или же, наоборот, в Церкви человек призван испытать, хотя бы отчасти, "свободу славы детей Божиих" (Рим.8:21), созерцая - и лично и реально - Саму Истину, участвуя в ней и, таким образом, становясь свидетелем Царствия Божия по отношению к миру и в мире? Такова вторая альтернатива, которую А.С. Хомяков хотел подчеркнуть, когда утверждал, что "Церковь - не авторитет".
IV. Авторитет и история
Роль Церкви, следовательно, состоит не просто в том, чтобы навязать человеческому уму некую истину, которую иначе он не был бы способен постичь, но в том, чтобы дать человеку возможность жить и возрастить в Духе Святом, чтобы он сам мог воспринять и пережить опыт Истины. Отсюда - негативный характер вероучительных определений, дававшихся древними соборами; в самом деле, как мы видели, эти определения никогда не содержали в себе систематического изложения истины, а, скорее, - осуждение ошибочных верований. Соборы никогда не претендовали на то, чтобы раскрыть всю полноту живой Истины в форме "определений". И конечно, любая вероучительная формулировка и любой текст из Священного Писания обусловлены историей, то есть человеческим существованием в падшем мире, в среде ограниченных интеллектуальных, философских или социальных категорий. Абсолютизировать эти категории - значило бы сводить человека к историческому детерминизму, от которого Воплощение освобождает его. Догматическое "развитие" не означает обогащения изначального свидетельства новыми откровениями, но оно предполагает свободу от всей частной исторической проблематики и, напротив, - возможность выражения христианской Благой Вести в любой исторической ситуации. История Церкви знает преднамеренное использование церковным "авторитетом" современных ему философских терминов для выражения смысла и значения веры.
Случай с Никейским определением Сына Божия как единосущного Отцу является самым знаменитым, а также наиболее характерным. Употребляя слово "единосущный", отцы собора прибегали к термину, считавшемуся издревле, скорее, подозрительным и который даже был осужден на соборе в Антиохии в 261 г. Значит, смысл слов всегда зависит от контекста их употребления. Имеются другие исторические примеры, когда предшествующие вероучительные заявления получали новое значение, вызванное, в частности, необходимостью сохранять церковное единство. Усилия императора Юстиниана, направленные к тому, чтобы Халкидонский догмат о двух природах во Христе был принят монофизитами, привели его к употреблению (наряду с Халкидонской формулой) и более приемлемой терминологии св. Кирилла Александрийского о "единой воплощенной природе Бога Слова".
Собор 553 г. - плод его усилий - может, таким образом, считаться настоящим экуменическим событием в современном смысле слова "экуменический": переформулирование догмата не ради чего другого, но единственно ради "разделенных братьев". Собор 553 г. (Пятый Вселенский) показывает, что суть Истины не в словах, а в их смысле.
Проблема "исторического релятивизма" - относительно к самому содержанию христианского благовестия, - следовательно, неотделима от понятий "ветхого" и "нового", Адама и Христа, "плоти" и Духа. Историческая Церковь, Церковь in via неизбежно использует категории этого мира: философию, авторитет, закон. Категории эти принадлежат падшему и еще не искупленному миру. Однако Церковь, будучи Церковью Божией, не ограничивается этими категориями. В ней жительствует сама живая Истина. Ее миссия заключается в том, чтобы научить людей видеть за пределами логических или философских категорий - даже тогда, когда употребление их желательно и полезно, - и жить в Боге свободно, в хотя бы частичном опыте Абсолютной Истины.
Использование Церковью философских, научных или юридических категорий - динамический процесс; цель его - преображение человека, его вход в Царство Небесное, а не пребывание в плену рационалистических или космических ограничений. Понятия греческой философии были приняты однажды отцами Церкви для выражения истин христианского богословия, потому что греческие категории мысли были тогда единственно понятными. Но греческая философия никогда не была абсолютизирована как таковая. При употреблении их христианами значение древнефилософских терминов изменялось. Сохранили ли аристотелевские понятия "ипостаси" или "природы" свое полное первоначальное значение в халкидонском "определении"? Конечно нет. Если бы сами Аристотель и Платон прочли бы творения св. Василия Великого, признали ли бы они его за своего ученика? Вряд ли.
Новый, христианский смысл греческих философских терминов был всецело связан с верой в Боговоплощение, в исторического Христа, о Котором дохристианский мир не знал.
В нашу собственную эпоху духовных сдвигов и переоценки ценностей особенно полезно изучать свободное и критическое отношение к греческой философии, которое характерно для святоотеческого периода и которое включало в себя зачастую болезненный процесс "различения духов".
Быть может, больший параллелизм, чем это когда-либо представлялось, может быть установлен между честным "христианином и основателем библейской критики" Оригеном (III в.), подчинившим христианство неоплатоновскому мировоззрению, которое было и его собственным, и мировоззрением его современников, - и Рудольфом Бультманном, тоже честным христианином, "демифологизирующим" Новый Завет и пытающимся таким образом пойти навстречу консенсусу современного экзистенционализма. У обоих - та же цель и те же ошибки...
Заключительные замечания
Не может быть сомнений в том, что развитие церковного "авторитета" на Западе, происходившее в течение всех Средних веков и продолжавшееся в посттридентском римском католицизме, определялось благим намерением, а именно защитой абсолютного значения Церкви. Неизбежной предпосылкой всех тех, кто внес свой вклад в это развитие, - от канонистов григорианской реформы до отцов Первого Ватиканского собора - было то, что преемственность и сила Церкви могут быть гарантированы только с помощью непогрешимого авторитета. В этом развитии западного христианства сыграло большую роль господство августиновской концепции человека как по сути своей грешного и склонного к заблуждениям: установление Богом непогрешимого авторитета было, таким образом, актом Божественного милосердия к человеку, с целью предохранить его от самого себя и своих собственных заблуждений. Это хорошо понял Достоевский в легенде о Великом Инквизиторе.