Эссе

До какой-то степени Иллич прав, заявляя, что идея материи, циркулирующей в самой себе, была совершенно незнакома древним. Если же материя означает нечто зримое и ощутимое, тогда воды Океаноса не были такой материей. Ибо Океанос, говорит Кереньи, "не обыкновенный поток", то есть он не феномен в мире под стать иным потокам, но и не объект возможного (эмпирического) восприятия. Куда бы мы ни двинулись в этом видимом мире, мы никогда не пересечем Океанос, подобно реке, простертой перед нашими глазами, ибо наше движение неминуемо будет определено миром, включенным Океаносом в себя и, стало быть, все, что должны мы пройти, включено в него a priori. Тем не менее, Океанос является предельной границей, пролегающей между миром и не-миром. Как таковой, невзирая даже на то, что он "вещественен" (вода или же лента, змей, горный хребет), Океанос являет природу воображаемого; он и являлся только воображаемым потоком или же, скорее, потоком воображаемого, нежели источником всех видимых вод на земле. Причина, по которой изобретение кровообращения в самом деле есть радикальная новость, заключается в том, что теперь циркуляция атрибутируется по отношению к тому, что находится в мире, т. е. к онтической, эмпирической вещественности, что в свой черед явилось также рождением идеи "вещества".

Кровообращение на самом деле "материально", поскольку у него имеются очевидные онтологические основания, чья истина лежит исключительно в самой буквальности, физичности, в манифестируемом существовании, так как для мифологического сознания даже видимые реки, даже все вещи на свете не есть просто физическое состояние вещества, поскольку они берут свое начало и истину в потоке воображаемого, выразительно названном "всепорождающим". Следовательно инверсия Бытия, случившаяся в процессе перехода от Океана к кровообращению, означает также фундаментальный сдвиг человека и мира от онтологического медиума воображения, а также их транспозицию в область онтической, буквальной материальности.

Думается, что архетипическая идея Океаноса - мы можем дать любое другое имя этому потоку событий - доказывает, что она и есть неизбежная реальность даже во времена освобождения от ее уз. Ибо это освобождение на самом деле вовсе не избавляет уз Океаноса. Должно даже сказать, что оно еще более закабаляет нас, поскольку, как это сейчас видно, реальность воображаемого замещается буквальной (медицинской) реальностью, "восуществленной" в узкие гробы личностного существования каждого из нас. Это еще вопрос - является ли место внутри нас предпочтительней предельной границы земли. Если Океанос сейчас в нас, не создается ли впечатление, будто мы проглотили нечто превышающее нас и явно неудобоваримое? Потому как теперь мы периодически должны страдать от его принуждающей силы, причем довольно буквально - инфаркты, инсульты, гипертония, не касаясь даже "психологических проблем", с которыми нам приходится иметь дело в нас самих (пространство, заключенное в нашу кожу).

Изобретение кровообращения ввело Христа в онтологическую реальность и потому сделало освобождение Бытия, начатое Христом, необратимым. Почерк судьбы, отмечавший любое событие, был стерт. Неважно, что могло тобой быть совершено, поступок более не отражал понуждающих его обязательств: Христос есть гарантия бесконечного освобождения ото всех поступков, действий, от судьбы. Христос есть альтернатива, то есть изначальная доступность (не всегда, быть может, эмпирическая, но метафизическая) пути из пелен необходимости того, что прошло. Сущностное заключение в конечности, земное существование было возвышено - человек более не "слуга" оков смерти как неодолимой границы нашей жизни. Он абсолютно свободен от "закону греха и смерти" (К римл. 8-2). Вот почему Павел не посягал на рабство как на социальный институт, поскольку это было бы сравнимо с мировым потрясением освобождения. Если Павел говорит о человеке согласно "плоти" и "закона греха", он менее всего соотносит это, на онтическом уровне, с очевидными злодеями. Он более радикально преследует цель онтологического статуса тех, участь которых быть спеленутымы непреодолимой лентой каждой реальной ситуации. Что является тотальным наступлением на изначальное воплощение человека в Бытии.

Коль скоро освобождение перестало быть только лишь психологическим состоянием человека (Вера) и превратилось в онтологическую реальность, то и пояс вокруг земли был разорван на части даже в онтологическом конституировании эмпирической реальности, открыв тем самым космос бесконечности миров (Джордано Бруно), а реальность стала действительностью безграничных возможностей, и все вещи на этой земле открылись в своем освобождении воле человека безо всяких пределов. Вещи и мгновения, заключенные прежде в своей самости (благодаря которой они, каждая из них обладала собственным центром тяжести и ценностью, в итоге - своим Богом), теперь суть мало отличающиеся друг от друга части гомогенного времени и пространства.

Освобождение от змея означает абсолютизацию желания. <...> Только человек, обладающий кровообращением, может и должен искать новые континенты или пускаться во все тяжкие в космосе либо в микропространствах. Он один должен искать смысл жизни. Во времена, когда Океанос еще со-держал мир целокупным, каждая вещь, как мы уже говорили, была крепко-накрепко замкнута, человек был неизбывно связан каждым своим поступком. Вот почему люди прежних веков находили удовлетворение в труде, который кажется нам неизреченно монотонным, как труд африканских женщин, день за днем лущащих пальцами зерна. Освобожденный человек более не может по-настоящему обитать в мгновении. Он обязан стремиться из него в следующее и так далее - постоянно во-вне, которое как бы обещает ему смысл отдельно взятого настоящего. Он требует машин, чтобы те освободили его от монотонного труда для более высокой жизни "в Духе", для реализации невероятных проектов и контроля - образования, культурной деятельности, развлечений и т. д.

В поле линеарного Времени человеческая жизнь обречена модусу сравнения (в лингвистическом смысле) во имя "лучшего". Эта идея в своей кульминации - в "лучшем" (оптимальном) предполагает оптимизм и пессимизм как таковые, которые были попросту немыслимы в пору Ананкэ, потому как в те времена все было так, как оно было, а легкомысленное предположение лучшего исключалось изначально непреступаемой межой океана, пролегавшей между Бытием и Небытием, реальностью и возможностью. Человек жил в "позитивной форме", вне или же до какой бы то ни было степени сравнения, он жил в своей реальности независимо от того, что сегодня подразумевается под позитивным либо негативным. <...>

Лишь с изобретением кровообращения начинают разделяться внутренний и внешний миры. В пору, когда человек был безысходно окружен Океаносом, его существование было вмуровано в мир, благодаря чему он просто был вынужден переживать происходящие события изнутри, из мира, из внутренней перспективы, созерцая их в глубине воображаемого: как образ, как Бога. Такова была его запечатленность, сообщавшая миру и всему тому, что в нем пребывало, сиять мифическим светом, ибо психологическая или поэтическая природа мира является не чем иным, как коррелятом человеческого укоренения в реальности. Мифологическое сознание и воображение не есть психологическое достояние человека, которое может быть присвоено или не присвоено. Это - онтологический статус, фундаментальный путь, прокладываемый человеком в космосе, - бытие, охваченное змеем psyche. С другой стороны кровообращение означает перенос границы между жизнью и не жизнью, между сущностным и не сущностным в эмпирический мир - все, что лежит за, открывается холодным "внешним миром", тогда как истинная жизнь принимается внутренним миром. Благодаря кровообращению современный человек превратился в "субъект", для которого вещи мира суть объекты, неизбежно находящиеся вовне, в оппозиции к субъекту. Внутреннеe и внешнее были разделены только в акте присвоения потока Бытия, - экстериоризация или отчуждение суть плоды интериоризации Океаноса.

В согласии с общепринятой риторикой, я упомянул о субъекте, противопоставленном объекту. В действительности же это никакая не оппозиция. Поскольку человек "содержит" в себе кровообращение и более не находится в происходящем, обреченном исчезновению, он волен теперь замкнуть собой всю феноменальность мира. Предметы искусства, например, стали "объектами", будучи помещены в музейные витрины, среди которых мы бродим, наблюдая их с разных сторон, тогда как замысел состоял в другом - они предназначались для алтаря, они были масками или скульптурами Бога, они требовали от человека полного поклонения, настигая его отовсюду. Вещи, изучаемые науками, являются "объектами" постольку, поскольку, став немыми, оказавшись вне закона, они стали предметом простых манипуляций в руках ученых, более того, стали доступны взгляду науки с различных сторон. У любой теории знания, благодаря вопросам, которые она поднимает, и опять-таки ежечасной готовности дать вполне удобный вопрос, есть особое психологическое задание введения современного человека в "новое" и относительного удовлетворения его собственных возможностей охватывать какую бы то ни было вещь. Освобождение от внедренности в Бытие возможно во всей полноте, если человек сам стал Вещью-и-Миро-Окружностью. И только лишь как Мировая Окружность он является подлинным "субъектом".