Страница 69 из 84
- Погаси фонарь, - приказал он ей.
Спустя мгновение они услышали голоса, входная дверь открылась и...
- Асик, миленький мне страшно, - запаниковала Толстикова, - пожалуйста, придумай, что-нибудь.
- Эх, прав был старик Марк Твен, - прошептал Сидорин, взяв Лизу за руку и увлекая ее из маленькой гостевой комнаты в хозяйскую спальню, в центре которой стояла большая кровать, выслушай женщину, и сделай все наоборот.
Внизу зажегся свет.
- Делай, как я, - прошептал Сидорин, и со словами: "Эх, похлил котерь на степак", полез под кровать.
Лиза, поколебавшись долю секунды и беспрестанно обещая мамочке впредь быть хорошей, полезла за ним.
Глава тридцать девятая
Альфа Лебедя.
Под кроватью было темно и пыльно. Они лежали, практически прижавшись друг к другу. Сидорин не видел лица Лизы, но слышал стук ее сердца. Оно стучало, как дробь дятла в лесу, явно зашкаливая за сто ударов в минуту. И вновь, как несколько дней назад, в маленьком шахтерском городке, Асинкрит почувствовал, что перед Богом отвечает за эту красивую, взбалмошную и в то же время беззащитную женщину. Стук сердца и прикосновение ее волос и больше ничего, но Сидорину показалось, будто это маленький ребенок доверчиво уткнулся ему в грудь, стараясь найти надежную защиту.
И Асинкрит чуть слышно запел, если можно назвать пением тихое шептание, доносившееся из-под кровати:
Белым снегом, белым снегом,
Ночь метельная ту тропку замела,
По которой, по которой,
Я с тобой...
- Ты с ума сошел! то ли спросила, то ли подтвердила диагноз Лиза.
- Это все нервы, - соврал Сидорин. а если честно, вспомнилась почему-то мамина колыбельная...
- Колыбельная?
- Ну, это не колыбельная, разумеется, просто мама пела мне ее совсем маленькому.
- А как ты это можешь помнить? - Лиза повернула к нему свое лицо, - ты же помнишь лишь то, что прочитал когда-то?
- Не знаю, хотя... Ладно, давай об этом после.
- А они, похоже, внизу надолго застряли. Глядишь, возьмут и уедут.
- Наивная. Лучше мне скажи, сколько твой Слонимский весит?
- Не задумывалась. Килограммов сто будет, наверное.
- Чудненько. А Римма Львовна?
- Восемьдесят, восемьдесят пять.
- Прелестно!
- Что ты хочешь этим сказать?
- Да так. В случае чего, отползай в сторону...
- Фи, пошляк.
- Я не пошляк, а реалист. Ты думаешь, они сюда в шахматы приехали играть?
- А если они ждут покупателя?
- В смысле?
- В смысле явка у них. Приедут Исаев со своим помощником за картиной.
- В двенадцать часов ночи, в эту глухомань? Прелестно!
- Ты издеваешься надо мной?
- Я? Упаси Бог! Это еще вопрос, кто над кем издевается. Представляешь, если Слонимский захочет для своей подруги тапочки найти, и решит, что они лежат под кроватью... Скажи, сердце хоть у него крепкое?
- Да ну тебя! Давай пока на отвлеченные темы поговорим. Ты сказал: "хотя".
- Я сказал "хотя"?
- Да, ты сказал: "хотя"!
- Интересно, а что я хотел?
- Издеваешься?
- Ничуть. Просто склероз пытаюсь мысль поймать. Вспомнил! Я недавно рассказывал маленькой Лизе о мороженном, которое ел в детстве.
- О мороженном?
- Да, за семь копеек. С фруктовым наполнителем. У нас в Упертовске ларек стоял на площади Ленина, недалеко от памятника Ильичу. Приезжала лошадка, с телеги выгружали два деревянных ящика. В них был лед и мороженое. А мы заранее занимали очередь. До сих пор помню этот запах, когда открывали крышку ящика.
- Правда, помнишь?
- Получается, что помню. думаешь, начинаю выздоравливать? Или это дьявол смеется надо мной: запах мороженого помню, а все остальное нет?
- И еще помнишь, как мама тебе колыбельную пела. А если тебе Бог ниточку протянул?
- Какую ниточку?
- За которую тянуть надо...
Голоса внизу стали громче. Лежащие под кроватью замолчали. Так прошло еще несколько минут. Наконец, они услышали шаги по лестнице: два человека поднимались наверх. Сердце Лизы вновь забилось чаще. Даже Сидорин почувствовал, что ему явно не хватает воздуха. Шаги становились все громче и ближе. Щелчок выключателя и Сидорин смог увидеть лицо Лизы, и разглядеть родинку на ее шее.
- Я не могу в это поверить... произнес Слонимский.
- Во что? притворяясь непонимающей, ответила ему Лебедева.
- Наконец-то мы одни. Одни в этой комнате, одни на всем белом свете.
Было слышно, как мужчина пытался обнять женщину, но та не спешила сдаваться.
- Аркадий Борисович, я же говорила вам: не надо!
- Но почему?
- Для вас это просто похоть, для меня чувство!
- Похоть?! Риммочка, вы для меня последняя любовь. Клянусь, всем, что для меня дорого!
- Вы, мужчины так легко бросаетесь словами, - в голосе Лебедевой послышалось страдание. Говорившие сели на постель. "Молодцы, итальянцы, хорошо кровать сработали" - мелькнуло в этот момент в голове Сидорина. Было слышно, как часто дышал Слонимский. Лиза отчего-то закрыла не уши, а глаза.
- Риммочка, так это мужчины... В смысле, другие. Разве я...
- Тогда ответьте мне, почему вы еще не выгнали эту... эту дрянь, Толстикову?
- Почему дрянь, Риммочка?
- Вот видите, и вы туда же! Не прикасайтесь ко мне, ловелас!
- Вы моя последняя...
- Не смешите! Я вижу, какими глазами вы глядите на эту смазливую дрянь.
- Какими?! казалось, возмущению Слонимского нет предела.
- Такими! веско возразили ему в ответ. И вообще, после того, что она сделала, ее нужно было поганой метлой...
- Риммочка, может быть, вы правы...
- Почему может быть? Я права.
- Но ведь ее отпустили, и пока суд не докажет вину Толстиковой, я не имею права... Понимаете? Риммочка, мы сейчас одни, а вы отвлекаете меня пустыми разговорами...
- Пустыми? возмутилась Лебедева. Если вы сейчас клятвенно не пообещаете мне выгнать эту дрянь из нашего музея, то я...
- Риммочка, вы моя последняя любовь...
- ... сейчас встану и уйду.
- Хорошо...
- Что хорошо? Все знают, что вы ловелас, и я не хочу...
- Я не ловелас, Риммочка. Я обещаю, все, чего захотите...
Двое говоривших сменили положение и легли на кровать.
- Ой, у меня сережка упала! и Сидорин увидел, как белая и пухлая женская рука стала ощупывать пол. А сережка действительно упав на пол, закатилась под кровать. Сидорин взял ее и, едва не задев руку Лебедевой, положил ближе к свету. Асинкриту вдруг стало смешно и захотелось похулиганить.
- Вот, пожалуйста! чуть слышно произнес он.
- Нашлась, - раздался обрадованный голос Риммы Львовны. И после паузы:
- Аркадий Борисович, вы ничего не слышали?
- Слышал, моя любовь! не переставая сопеть, ответил Слонимский.
- Что?
- Над нами летают ангелы и шепчут вам, как я люблю вас!
Еще минута, другая, и Толстиковой пришлось вслед за глазами заткнуть уши. Вдобавок ко всему, сделала свое черное дело пыль: Лиза почувствовал, что сейчас чихнет. К счастью, наверху все продолжалось чуть более тридцати секунд.
- Уже все? не скрывая разочарования, спросила Римма Львовна.
- Чхи! раздалось снизу, хотя Лиза попыталась чихнуть бесшумно.
- Будь здорова, - прошептал Сидорин.
- Вы... ничего не слышали? испуганная Лебедева приподняла голову от подушки.
- Слышал... Это... ангелы...
- Сколько же у вас здесь ангелов?
- Двое, - ответил в конец обнаглевший Сидорин. Лиза стала ожесточенно крутить указательным пальцем у виска.
Неожиданно зазвонил мобильный телефон.
- Кого нелегкая? с этими словами Слонимский встал и Толстикова смогла увидеть в нескольких сантиметрах от себя розовые пухлые пятки.
- Надо же, жена... Брать? спросил он Лебедеву.
- Дело ваше...
- Лучше взять, а то хуже будет. Слушаю тебя, солнышко. Где я? Странный вопрос: на приеме у губернатора... Какая Светлана Александровна? Жена Петра Сергеевича? Не может меня найти? Так мы... с друзьями курим у входа. Воздухом дышим. С какими друзьями? С разными. Прости, но ты ставишь меня перед ними в неловкое положение. Кто кобель? Я кобель? Солнышко, клянусь... Вот даже Святослав смеется. Какой Святослав? Рыбкин, какой же еще? Дать ему трубку? Слушай, это уже слишком. Я лучше сейчас подойду к твоей Светлане Александровне, и пусть она тебе сама все скажет. Вот сейчас найду ее, и дам ей... в смысле свой телефон. Пока.
С этими словами Слонимский вскочил с кровати и с неожиданной для своего веса и возраста прытью, стал одеваться.
- Любовь моя, вставай и быстро одевайся. Моя мымра что-то учуяла.
- Только что ты называл ее солнышком...
- Это я так, для вида.
- А "любовь моя" - это тоже для вида?
- Брось придираться, одевайся! Хорошо тебе говорить, ты одна.
- Да, одна, - эхом отозвалась Лебедева, и столько тоски было в ее голосе, что все негодование Лизы против Риммы Львовны вмиг улетучилось, уступив место жалости. Сидорин увидел еще одну пару босых ног. Ему больше не было смешно. Прошло еще пять минут, и они услышали звук отъезжающей от дома машины. У Лизы и Асинкрита не было сил подняться. Взгляд Сидорина вновь упал на шею девушки. Ему показалось, что он чувствует, как под тонкой кожей девушки пульсирует жилка. Где-то такое он уже видел. Опять ниточка? Родинки... Такие маленькие! А расположены как... как альфа, бета и гамма Лебедя. Почему Лебедя? Из-за того, что над ним сейчас лежала Римма Львовна Лебедева? Чушь!