Страница 52 из 84
Сама же Лиза с радостью замечала за собой, что у нее пока получается "жить по отцу Николаю". Толстикову не задевали колкости Риммы Львовны, более того, в глубине души она даже хотела, чтобы Лебедева чаще обижала ее. Ежели такое случалось, Лиза только кротко и немного виновато улыбалась этой женщине, чем приводила Римму Львовну в явное замешательство.
- Елизавета Михайловна, дорогая моя, я просто искренне восхищаюсь вашим стоицизмом, - после каждого такого случая расточала комплименты Толстиковой Закряжская.
- Что вы, - отвечала ей Лиза, - это все не так, - хотя где-то в глубине души была довольна собой.
Романисты обожают писать: "в один прекрасный день". Автор вынужден воспользоваться этим штампом: в один прекрасный момент, когда, казалось, жизнь стала налаживаться все изменилось... Рухнуло, как обрушиваются с крыш огромные сосульки мартовским погожим днем, разбиваясь на мелкие крошки... И кто только додумался первым назвать такие моменты прекрасными? Впрочем, обо всем по порядку.
В пятницу вечером, как обычно, Толстикова зашла за Лизой. Однако та почему-то не ждала ее, сидя на стуле в раздевалке. Стул пустовал, зато к Толстиковой вышла Зинаида Васильевна, и, пряча глаза, произнесла скороговоркой:
- Елизавета Михайловна, мне очень жаль, но вам не разрешили выдавать Лизу. Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. Вам все объяснит директор, Святослав Алексеевич. Идите к нему и... удачи вам. До свидания.
Повернувшись, воспитательница исчезла за дверью. Ошарашенная, ничего не понимающая Лиза пошла к директору. Тот был на месте и встретил Толстикову так, будто к нему пришел самый дорогой для него человек.
Встав из-за огромного стола, он поздоровался с Лизой за руку, после чего показал сначала на диван, затем на кресло: "Располагайтесь, где вам будет угодно". У Святослава Алексеевича Рыбкина был очень мягкий, можно даже сказать женский голос. Да и сам он чем-то напоминал женщину то ли плавностью движений, то ли не по-мужски округлыми формами. Лиза выбрала стул, рядом подсел Рыбкин. Сначала Святослав Алексеевич смотрел на Лизу, обворожительно улыбаясь, а затем вдруг нахмурился, словно вспомнил что-то нехорошее. Губы его сложились бантиком, из груди вырвался тяжкий вздох.
- Ах, Елизавета Михайловна, Елизавета Михайловна, как же вы нас огорчили! Посмотреть на директора со стороны, он действительно был огорчен до глубины души.
- Святослав Алексеевич, мне сейчас не дали Лизу Иванову...
- Не очень хорошая формулировка, голубушка. Лиза не вещь, чтобы ее давать. Для нас дети самое дорогое, что у нас есть. И обижать их мы никому не позволим.
- Я хотела бы...
- Это я, голубушка, хотел бы знать, почему вы нас обманывали?
Лиза не верила своим ушам, что нотация, произносимая мурлыкающим голосом, относится к ней. Рыбкин продолжал:
- Я знал вашего мужа, очень уважал этого достойного человека, который помогал нашему детскому дому. Поэтому, когда узнал, что вы хотите пригласить нашу воспитанницу к себе домой, был двумя руками "за". Тем более и Лиза Иванова, как и вы, знает не понаслышке, что такое утрата. И что же получается, голубушка? Оказывается, вы живете с мужчиной, живете без росписи. Не перебивайте меня, - вдруг взвизгнул Рыбкин, - я отвечаю за свои слова.
- Нет, я перебью, - от ярости у Толстиковой сперло дыхание и она чуть не задохнулась, - что за чушь вы несете?
- Это не чушь! Я не ханжа, живите, с кем хотите, - это дело вас и вашей совести, но девочка, даю вам слово, не будет свидетелем этого... этого безобразия.
Уроки отца Николая были мгновенно погребены. Лизе захотелось вцепиться в лицо, нет, в эту холеную бабскую физиономию и расцарапать ее. И все-таки она овладела собой:
- Значит, так. Все, что вы сказали это гнусная ложь. Это во-первых...
- Я еще не все сказал, голубушка.
- Я вам не голубушка...
- Как знаете. Повторяю, я отвечаю за свои слова.
- Чем отвечаете?
- Да хоть чем. Хоть головой.
- И не боитесь?
- Кажется, вы мне угрожаете? Ай-я-яй, голубушка... Елизавета Михайловна, как вы меня разочаровали. Такая красивая, умная женщина...
- Я не угрожала вам.
- Что же вы делали?
- Удивлялась. Как так смело можно рисковать своей головой.
- Но это же моя голова, а не ваша. Согласны? И давайте по-существу у меня еще уйма дел. Повторяю, я не ханжа и все могу понять. Кроме одного: почему моя воспитанница должна находиться под одной крышей с психически больным человеком, открыто признающим себя оборотнем? Что, скажете, я опять лгу? и с этими словами Рыбкин поднялся и достал из какой-то папки газету. Лиза сразу догадалась, что это была статья Братищевой. Вот как все аукнулось.
- Да, вы опять лжете. Желтая газета не аргумент, Сидорин вполне...
- Вот что, госпожа Толстикова, - Святослав Алексеевич направился к своему директорскому креслу, - наш разговор окончен. Я никому ничего не должен доказывать, это, скорее, ваша проблема. Хотя не думаю, что у вас что-то получится: Лизу Иванову ни вы, ни Сидорин больше не увидите. Даю вам слово.
- Посмотрим, - Лиза встала.
- Сказал слепой, - обворожительно улыбнулся Рыбкин. И не беспокойтесь за свою маленькую тезку у нее все будет хорошо...
- Даете слово? взяв себя в руки, не менее обворожительно улыбнулась Толстикова.
- Конечно. Скоро у малышки появится новая семья очень достойные люди, из прекрасной страны, они дадут... было видно, что любовавшемуся собой Святославу Алексеевичу последнее слово не понравилось, и он на секунду замолчал, но затем продолжил:
- ...сумеют дасть... дать Лизе все, что ей потребуется.
- Птица говорун, - нашла в себе силы ответить Лиза, хотя услышанная новость просто ошеломила ее.
Весь остаток дня она тщетно пыталась дозвониться до кого-то из друзей. Глазуновы в деревне у бабушки, Братищева освещает какой-то женский симпозиум. Сидоринский мобильник был выключен.
До позднего вечера Лиза просидела, даже не переодевшись, в обнимку с подушкой, которая промокла чуть ли не насквозь. Из оцепенения ее вывел звонок. Господи, неужели Глазуновы вернулись? Незнакомый мужской голос:
- Добрый вечер, Мальвина.
- Вы ошиблись номером.
- Я никогда не ошибаюсь, Елизавета Михайловна. Просто захотелось вас утешить. Голос неизвестного был необыкновенно спокоен.
- Кто вы? насторожилась Лиза.
- Поверьте, это не важно. Я тот, кто везде и нигде. Тот, кого не видно, но которого нельзя не заметить. Вот сейчас я это точно знаю, вы сидите, одинокая и печальная, и оплакиваете потерю Лизы Ивановой. Ведь так? Одинокая и печальная женщина, и какая женщина! что может быть более возбуждающим.
- Послушайте, вы, заместитель Бога на земле, или точнее дьявола, что вы себе позволяете? Что вам нужно?
- Вы сердитесь? Это возбуждает еще сильнее.
Лиза рассвирепела:
- Как это я сразу не поняла? Онанируете по телефону?
- Зря вы так, Елизавета Михайловна, зря, - расслабленность в голосе незнакомца исчезла. Я ведь Мальвиной назвал вас совсем не случайно. Надеюсь, вы успели прочитать маленькой Лизе замечательную сказку Алексея Николаевича Толстого? Ей будет не хватать вашего чтения в маленьком скверике на берегу реки...
- Я еще не знаю вас, но чувствую, что в мою жизнь пытается влезть откровенная падаль...
- Откровенная падаль? Неплохо! Только кто в этом виноват, Елизавета Михайловна? У Мальвины, если вы помните, был дружок Буратино. Деревянный такой парнишка с очень длинным носом. И любил этот бракованный сынок папаши Карло совать свой нос туда, куда не следует. Надеюсь, аллегория не слишком туманна?
Толстиковой все сразу стало ясно. Рыбкин пешка в чужой игре. Исаева? Или...
- Напротив, кто такой Буратино трудно не понять. Я Мальвина...
- Не плохо, но была подсказка.
- Пьеро... Кажется, это Глазунов.
- Пять баллов.
- Рыбкин у нас будет собакой.
- Артемоном что-ли?
- Что вы, окститесь! Ищейкой. Артемона мы вам не отдадим. Есть у меня одна подруга, журналистка, взбалмошная, но добрая и верная...
- Братищева что ли?
- Вы и ее знаете?
- Вам же сказано: я знаю все... Значит, Мальвина рассчитывает на помощь Артемона?
- А также на своих друзей Буратино и Пьеро.
- Не плохо.
- Простите, я не закончила. Насколько понимаю, Карабас Барабас это Исаев?
- Ого! Кажется, я вас недооценил.
- Наконец-то слышу самокритику.
- Кто же тогда я?
- Вы Дуремар. Мерзкий, говенный Дуремар. Или хвост уже вообразил, что это он вертит собакой? ну что, Георгий?