Страница 49 из 84
- Вот такие мои дела, - вздохнул Сидорин. И думал я, что никогда этот кошмар не кончится.
- Может, нужно в церкви отчитку сделать? Есть священники, отец Герман, например, он...
- Лиза, - мягко перебил Толстикову Асинкрит, - чтобы сделать в церкви отчитку, надо сначала придти в церковь.
- А мне показалось...
- Нет, не показалось, но я сделал всего пару шагов и, похоже, остановился. Ладно, о чем я говорил? Склеротик старый, забыл.
- О том, что кошмар этот никогда не кончится...
- Точно. Но он закончился. Совершенно неожиданно. Я даже число запомнил в ночь с 22 на 23 мая, после того как в одном месте я случайно набрел на часовенку Николая Угодника.
- Случайно набрел в часовенку Николая Угодника в его день7 Ты веришь в такую случайность?
- Разумеется, нет.
- И кошмары прекратились?
- Те, звериные да.
- Начались другие, человеческие?
- Нет, не то. Сейчас, постараюсь объяснить. Я стал видеть сны... Опять не то.
- Асинкрит, все видят сны.
- Конечно. Но большая их часть легко забываются, стоит нам только открыть глаза. Другие остаются как у тебя обрывками фраз, смутными образами. И все это едва уловимое, зыбкое, словно утренний туман. У меня же все другое. Все плотное, осязаемое, даже какое-то материальное. Очень долгие сны. Я могу проснуться ночью, думая, что сейчас уже утро. Ан нет, только половина второго ночи. Засыпаю вновь...
- И сон продолжается?
- На том самом месте, где он был прерван.
- Послушай, Асинкрит, а вдруг ты видишь то, что было с тобой в те три года, до аварии.
- Исключено. Давай я тебе для примера расскажу сон, что видел несколько дней назад, а досматривал две последующие ночи.
- Так тоже бывает?
Сидорин кивнул и начал рассказывать свой сон.
- Я вижу семью. Большую, крестьянскую. Судя по одежде, виду дома на дворе рубеж двадцатых тридцатых годов двадцатого века...
- Ты пришел к ним в гости?
- В том-то и дело, что я не пойму, кто я им и что у них делаю. Самое удачное и близкое по смыслу невидимка. Я будто человек-невидимка. Все вижу, все слышу, а на меня никто не обращает внимания. И даже больше. Едут эти люди в телеге, куда-то переселяются. Молча едут, а я знаю, о чем думает каждый из них.
- Их раскулачили? Лиза было явно заинтересована.
- Похоже на то. Они где-то нашли себе кров, но дело не в этом. Таких историй, таких судеб множество. Кто эти люди? Почему я сопровождаю их не только, когда они переселяются, но и словно живу с ними? Вот сын их вырос. Хороший парень, за девушкой ухаживает.
- И ты уже проживаешь жизнь с ним?
- Очень хорошо сказала, Лиза. Проживаю жизнь с ним. Доходит до смешного: парень с девушкой лежат на постели... Не улыбайся, пожалуйста, культурно лежат, одетые... Прибегает мать девушки и говорит, даже кричит: "Если Катьку мою испортишь, век тебе этого не прощу". Парень оправдывается, не испорчу, мол, люблю я Катьку.
- А ты в это время...
- То ли парнем стал, то ли где-то близко совсем... и вот они женятся, у них рождается сын. Жить молодые уезжают в город, в котором я однажды кажется, был это совсем рядом с моей родиной. Обычный шахтерский городок, когда шахты начали вырабатываться, туда химия пришла.
- А название города...
- Без понятия... Но я продолжу. Когда их в бараке поселили, однажды отмечали они с друзьями какой-то праздник, вышли на улицу сфотографироваться. Щелк! а в моем мозгу словно отпечаток - старая баня, сараи, голубятня и этот барак. Такая четкая картинка удивительно... Вот так они и жили. Работали много и честно. Парень тайком от всех стихи писал. Ребенок рос. Они, не поверишь, в конце "третьей серии" мне близкими стали, а когда мальчик умер...
- Умер?
- Да. Я видел только, как он лежит на постели. Вокруг пузырьки с какими-то лекарствами, мальчик светлый такой, тихий. И вдруг комната наполнилась ярким светом, таким ярким, что смотреть было больно. И я смотрю на этот свет и понимаю, что родители его не видят. Они плачут, мальчик к ним протягивает руки, а его забирают. Туда, откуда свет. А мне и плакать хочется, потому что жаль родителей, и радостно стало оттого, что мальчика забирают в свет...
Сидорин умолк на секунду, затем горько вздохнул:
- Ну почему я так косноязычен!?
- Не наговаривай на себя, пожалуйста. Ты так все рассказал, что я будто в этой комнате сама побывала.
- Правда?
- Зачем мне врать? А что было дальше?
- Пить тот парень начал. Впрочем, он уже был не парень, а взрослый мужчина. По-прежнему работал на шахте.
- А стихи?
- Записывал кое-что в свою заветную тетрадку, пока однажды не потерял ее.
- Стихи какие-то в памяти остались?
- Стихи? Ты знаешь, только четыре строчки:
Донниковое поле,
Донниковая грусть,
Донниковое море,
Донниковая Русь.
- И все?
- И все.
- Странные стихи.
- Ты думаешь? Я однажды видел поле, в котором цвел донник. Желтый и белый. Донника на самом деле было море. Ветер колыхал цветки и стебли и, казалось, воны накатываются на берег...
- И чем все закончилось?
- Кажется, он умер.
- Ты так об этом спокойно сказал.
- Лиза, я же тебе о сне рассказываю. Да и не спокойствие это, а грусть. Жил человек, любил, мечтал, страдал...
- Бедный ты, Сидорин, - неожиданно сказала Лиза.
- Считаешь?
- Конечно. Ты с ними прожил жизнь. Их жизнь. Но скажи, на следующий день тебе снятся уже другие люди?
- Другие. И история другая, но с похожими сценариями. Начало жизни надежда, радость, если даже за столом хлеб из лебеды. Затем будни, как правило, серые. И в конце мрак, темнота. Конец.
- Но ведь ты видел свет, когда умирал мальчик?
- Видел, но не уверен, что его видели те люди.
- Асинкрит!
- Аюшки? - откликнулся Сидорин.
Толстикова молчала.
-Лиза, ты хотела что-то сказать?
Девушка очнулась.
- Мне кажется... Это всего лишь догадка...
- Слушаю.
- А все эти сны... не связаны они с теми старыми фотографиями, что ты собираешь? Мне Галина рассказала...
- Понимаю. Ты умница, Елизавета Михайловна.
- Смеешься?
- Отнюдь.
Сидорин полез в карман.
- Моя история не закончена. Каждый вечер я просматриваю эти снимки. А вчера наткнулся... Впрочем, посмотри сама.
И Асинкрит протянул Лизе черно-белую фотографию. На ней были изображены двое молодых людей мужчина и женщина, ребенок и еще одна женщина пожилая. Люди сидели, серьезно смотря в объектив. Подпись на обороте: 15 октября 1958 г.
- Это они, - сказал тихо Сидорин.
- Что?
- Это они, Лиза. Те люди. Забавно, знаю все об их жизни, но не знаю ни имен, ни фамилии. Кроме Катерины, конечно.
- Катерина жена поэта?
- Правильно.
- На руках у нее... тот самый мальчик?
- Да, ему здесь годика три.
- А когда он умрет?
- Через два года.
- Ох, Господи! А это... тот самый поэт?
Асинкриту понравилось, что в словах Лизы не было насмешки.
- Спасибо тебе. Говорю от имени этого парня.
- За что?
- Четыре строчки и сохранилось, а ты сказала поэт.
- Но ведь поэт это не количество изданных книг, а особый взгляд на мир и особое состояние души.
- Согласен.
- Эх, жаль, - вдруг сокрушенно вздохнула Лиза.
- Что именно?
- Красивая получилась история. Но уж слишком необычная. А если все эти люди живы по сей день? Если живут они припеваючи где-нибудь в Сибири? Кстати, а как к тебе попал этот снимок?
- Один человек подарил. В каком-то сарае нашел альбом, но как нашел, так и потерял. Остался только один снимок... Понимаешь, Лиза, я ведь и не спорю с тобой. Просто рассказал, что было. Можно, конечно, идти к психиатру...
- Не надо к психиатру, Асинкрит. Я знаю, что ты должен делать.
- Интересно.
- Миша, муж мой, похоронен на кладбище, в Дальней слободке.
- Это, кажется, самая окраина города?
- Скорее деревня. При кладбище есть церквушка. Много лет в ней был настоятелем отец Николай. Сейчас ему за восемьдесят, он уже не служит, но живет в домике при церкви.
- На кладбище?
- Что в этом такого? Он удивительный человек.
- Я тебя понял, но спасибо, не надо.
- Что не надо?
- Не пойду я к нему. Видел я одного старца. Только, бедный, вышел, к нему человек тридцать, в основном женщины, как бросятся. Жуткая картина. Он от них отмахивается, а люди эти... Впрочем, не буду их осуждать, но сам в такой толпе стоять не буду.
- Толпы не будет. Отец Николай не считает себя старцем. И его не считают. Живет тихо и скромно. Сходи, ничего не потеряешь.