Единственный крест

- Живот мешает?

- Это тебе живот мешает! Листья не на поверхности плавают, а посередине.

- Быть такого не может.

- Может! В роднике вода из двух слоев состоит, а между ними листья и плавают. Мы взяли воду, налили в банку. На какое-то время вода смешалась, а потом опять на два слоя разделилась, даже в банке.

- Интересно, почему ты мне все это рассказываешь?

- Мы с Галкой покумекали-покумекали, отчего так происходит, потом махнули на все объяснения рукой и стали просто любоваться родником. А вот тебе было бы не до его красот, наверняка бегал бы с банкой до потери пульса, пытаясь узнать, что, как и почему.

- Неправда! Точнее, пытался бы, конечно, но и красоту родника заметил бы.

- Брось, когда тебе ее замечать? Вот я и говорю: копайся, копайся на здоровье. Глядишь, по уши в землю зароешься.

- Но ведь хочется дойти до сути.

- А разве без работы сердца сие возможно?

Сидорин задумался, затем спросил:

- Значит, говоришь это, как друг?

- И как психиатр тоже.

***

А на следующий день Асинкрит пропал из города. Появился через трое суток, усталый, перепачканный с головы до ног, но счастливый. Первым делом позвонил Глазуновым.

- Привет, Галка! Будь другом, позови мужа.

- И только-то? Мы тут его чуть ли не с милицией ищем, с ног сбились, а он объявляется, как ни в чем не бывало.

- А как же я должен объявиться? растерялся Сидорин.

- По-человечески. Извиниться, объяснить, где был, меня про жизнь-здоровье расспросить...

- Понял. Прошу прощения за причиненные волнения. Был далеко, вот, приехал. Как жизнь-здоровье?

- Зараза!

- Слушай, Галка, я все объясню. Потом. Мне сейчас Вадим нужен, ну просто очень нужен.

- Асинкрит, он сегодня дежурит в ночь. Может, передать что?

- Передай ему спасибо.

- Спасибо? удивилась Глазунова.

- А еще скажи, что я к белому роднику ездил. Все нормально.

- С родником?

- С сердцем. Работает! Так и скажи ему: работает. И чихать я хотел, почему листья по середине плавают. Главное, что плавают.

- Слушай, Аська, ты в порядке?

Сидорин засмеялся и положил трубку.

Глава двадцать четвертая

Еж и заяц.

На выходные Лиза Толстикова забирала Лизу Иванову из детского дома. Тезки подружились. По крайней мере, Лизе-старшей стало казаться, что девочка, пусть медленно, но оттаивает. И не просто оттаивает, но уже тянется к ней, Лизе Толстиковой, скучает по их субботним вечерам, прогулкам по городу. По воскресеньям на несколько часов заходил Асинкрит. Неожиданно появлялся и так же неожиданно исчезал. С Толстиковой он был подчеркнуто вежлив, больше общался с маленькой Лизой. Елизавета Михайловна даже немного ревновала, когда видела, с какой радостью девочка бежала к Сидорину.

Но еще Толстикова заметила в глазах Асинкрита тревогу, которую не могли скрыть не постоянная чуть заметная сидоринская полуулыбка-полуусмешка, ни его шуточки. Лиза-старшая догадывалась, в чем причина тревоги. Вадим Петрович, в отличие от Асинкрита, все рассказывал Галине, доверяя ей самое сокровенное. Толстикова за это Глазунова очень ценила, тем более, что Галина многим делилась со своей подругой. Лиза в глубине души мечтала, чтобы и Сидорин однажды пришел и рассказал ей все, что его тревожит. Она уже знала и о разговоре Вадима Петровича с Тимофеевым. Разговоре, таком же неудачном, как и общение Асинкрита с Сергеем Кирилловичем Романовским. Зато через два дня в квартире Глазуновых раздался телефонный звонок. Неизвестный любезно посоветовал врачу не совать свой длинный нос в дела других людей. Галина взволновалась не на шутку, и не менее убедительно, чем неизвестный попросила мужа о том же. К ее удивлению, Вадим Петрович резко оборвал супругу: "Позволь мне самому решать, куда и зачем совать свой длинный нос".

Конечно же, Толстикова могла просто взять и спросить Асинкрита обо всем, что касалось Лизоньки и ее родителей. Но мешала проклятая гордость. Ведь та же Галина ни о чем не просит. Вадим Петрович приходит и за ужином все рассказывает. А Сидорин во время редкой совместной трапезы может с абсолютно серьезным видом рассказывать Лизе-младшей, например, о ежах.

- Представляешь, Лисавета, - вещал Асинкрит, - он же мученик, этот еж.

- Почему мученик?

- А как же иначе скажешь? Добрейшее существо, а весь в колючках. Ему приходится всякий раз в колючий шар сворачиваться, а толку?

- Толк есть, - горячо возразила Лисавета, - его волк "цап", а еж ему иглы в нос. И волк бегом...

- Волк бегом? Даже лиса, почти тезка твоя, на что уж зверь хилый, от ежа одни иголки оставит.

- Что ты хочешь этим сказать? спросила Толстикова.

- Что оружие ежа иголки, вовсе не оружие. Заяц другое дело. Знает косой...

- Косой! засмеялась Лиза-маленькая. Ей очень нравилось, как Асинкрит говорил о зверях. Будто все они ему друзья или знакомые.

- Да, косой.

- И что же он знает, Асинкрит Васильевич? иронию в голосе Толстиковой не услышал бы только глухой.

- А все он знает, - невозмутимо ответил Сидорин, - что ни зубов острых, ни иголок у него нет. А раз так, выход один поднял уши и сиди в кустах. Увидят давай деру. Может, спасешься. Вернемся обратно к нашему ежу. Был хотя бы злой, кидайся на всех зауважают. А то в клубок. Вы, Елизавета Михайловна, видели на дороге раздавленных машинами зайцев?

- Нет.

- Я только одного. Чокнутый, наверное, был заяц.

- Косой и чокнутый это круто, - не удержалась Лисавета.

- Правильно формулируешь, - одобрил Сидорин. А ежиков убиенных на дороге? Сколько угодно, не так ли?

- Просто зайцы быстрее бегают.

- А я о чем толкую? Ежик и бегает... сами знаете как, но и это самое грустное, - бежать не пытается. Мчится на него машина кругом темень, мрак и вдруг вспышка света, рев мотора. Беги, дружок, может пронесет. Так нет! Свернется в свой треклятый клубок и все. Прощай белый свет... Но это еще не все, мои дорогие Елизаветы. Бедный ежик, пока по лесу шляется, всех паразитов мыслимых и немыслимых к себе прилепит. Клещи...

- Ребята, мы за столом сидим или где? не выдержала Толстикова.

Ребята переглянулись.

- И вообще, Лиза, - в голосе Лизы-старшей послышался металл, - если все съела иди поиграй в комнату. Мне с дядей Асинкритом надо поговорить.

- А если не все?

- Что - не все?

- Не все съела?

- Доешь в комнате.

- Спасибо, я поняла, - вставая из-за стола, сказала Лисавета.

- А вот я доел.

- Асинкрит, мне действительно нужно поговорить с тобой. Если мы с тобой, конечно, друзья.

- Как формулирует...

- Асинкрит, я все знаю, - сказала Лиза, когда девочка ушла.

- Неужели? всплеснул руками Сидорин и открыл от удивления рот.

- Я серьезно. Ведь это касается Лизы, и я должна...

- Ну, договаривай.

- Все знать.

- Так ты же все знаешь?

Наступило долгое молчание. Сидорин понял, что он перегибает палку:

- Лиза Михайловна, а почему бы тебе ни сказать просто, по-человечески: мол, беспокоюсь о вас, Асинкрит Васильевич, поделитесь, что у вас на душе...

- Я... я действительно беспокоюсь. За Лизу. И за тебя тоже. А еще в твоих глазах тревога. Я ее вижу.

Сидорин пристально посмотрел на Толстикову, моментально став серьезным.

- Тревога? Пожалуй, да. Но ее причина с нашим делом не связана.

- Но ведь Глазуновым звонили!

- Мне тоже. И что из этого? Кого не бояться, того не запугивают. Уже хорошо.

- Пока не вижу ничего хорошего.

- Доля правды в твоих словах есть, но почему ничего? Стоило мне и Вадиму поговорить соответственно с Романовским и Тимофеевым сразу же нам стали звонить доброжелатели. Значит, мы на верном пути.

- Расскажи, пожалуйста, о своем разговоре с Романовским.

- Да особо нечего рассказывать. Сначала делал удивленные глаза, а затем вдруг завелся. Ни с того ни с сего процитировал мне Окуджаву: "К черту сказки о богах", заявил, что лучшую часть жизни уже прожил и оставшуюся желает пожить по-человечески.

- Все понятно. Жаль.

- И мне тоже. Кстати, как у него с твоей тетушкой?

- Она сейчас в Питере. Кажется, Романовский ей звонит. Думаешь, Сергей Кириллович...

- Похоже. Еще сказал, что хочет быть счастливым. На том мы почти и попрощались.

- Почти?

- Я дал ему рецепт счастья на каждый день.

- Интересно.

- Да ничего особенного. Выпиваешь минимум шесть бутылок пива и идешь гулять по центру города. Идеально если ты не знаешь где находиться туалет или его там нет.

- Сидорин, опять шутишь?

- Вовсе нет. Гуляешь час, другой. Потом едешь домой в общественном транспорте или ищешь укромное местечко. Мне можно не продолжать?

- Хочешь сказать...

- Именно. После этого наступает такое облегчение, а вместе с ним счастье...