Страница 30 из 84
- Кто?
- Жорж Скрипников. Бомж, натуральный бомж.
- Я знаю.
- Откуда? Ты же его не видела? Они вошли в квартиру.
- Другие тебя, тетушка, не привлекают.
- Может, ты права. Мы ведь ему артистический псевдоним придумали Георг Скрипка, я договорилась, что его послушает продюсер Кошкин, он авторской песней занимается и вот тебе... Ладно, забудем. Перелистаем и эту страницу. Ты плохо выглядишь, дорогая.
- Вот как? А я и не догадывалась.
- Придется заняться твоей диетой.
- Какая диета?! Тетя, я похудела на шесть килограммов.
- Серьезно? Как тебе это удалось? Впрочем, что это я? Прости. С этим Жоржем голова кругом пошла... И все равно, каждое утро ты будешь у меня теперь есть салат красоты. Все очень просто: горсть геркулеса заливаешь кипятком. Когда геркулес разбухнет, натираем яблоко. Берем столовую ложку меда и столовую ложку грецких орехов. Все размешиваем...
- Тетя, честное пионерское: я тебя очень люблю. И знаю, - Лиза подошла и обняла Светлану Викторовну, - ты очень правильный и мужественный товарищ. Завтра притащу тебе, как белка, мешок грецких орехов и бочку меда в придачу. Но... Я по утрам люблю глазунью. На растительном масле...
- Лизонька, Болотов сказал...
- Но ты же приехала ко мне, а не к Болотову? Повторяю, на растительном масле. Я не буду закисляться! Толстикова говорила и не узнавала себя. Никогда до этого она с тетей так не разговаривала спокойно и категорично.
Светлана Викторовна растерялась. Потом присела на стул.
- Ты мне совсем не рада, Лизонька.
- Тетя, очень рада. Мы будем гулять, ходить на концерты, спектакли, я познакомлю тебя с интересными людьми. Например, с Романовским.
- А кто он?
- Психотерапевт.
- Я здорова.
- Речь о другом. Представь себе увлеченного работой человека ему даже поесть некогда...
- Правда?
- Абсолютная. А грязен, прости Господи. Вдовец, позаботиться о нем некому. Почти запаршивел.
Светлана Викторовна оживилась еще больше.
- Тогда другое дело. Но пообещай мне только одно.
- Хорошо, пообещаю, но только если это не связано с Болотовым.
- Не связано. Каждое утро мы будем вместе делать калмыцкую йогу.
- Тетушка, ты у меня прелесть. Ради тебя хоть на уши встану.
Поздно вечером, когда Светлана Викторовна уснула, сделав перед этим звуковую гимнастику, которая заключалась в том, что долго и обязательно с улыбкой на лице тянуть до посинения сначала "и-и-и", затем "а-а-а", а в конце "о-и-о-и", Лиза позвонила Глазуновой.
- Ну и денек, - пожаловалась она подруге.
- Главное, не упирайся, - посоветовала та, выслушав Толстикову. Как в лифте с насильником расслабься и получи удовольствие. Невезуха это та же волна. Будешь дергаться, махать руками может покалечить. А ляжешь на дно и все обойдется. Пройдет волна, обязательно пройдет.
В свою очередь, Галина рассказала о новостях из Обнинска, где ожидала операции Братищева, попросила подтянуть девчат по русскому, особенно Олю, которую мамины беды выбили из колеи.
Подруги уже собирались прощаться, как Лиза вспомнила.
- Да, Галочка, у меня к тебе просьба.
- Слушаю.
- Помнишь, тогда, у вас врач один был. Коллега Вадима Петровича.
- Конечно, помню. Романовский.
- Он, кажется, вдовец?
- Точно. Ой, Алиска, неужто запала? Хотя двадцать пять лет разницы...
- Брось ерунду говорить. Хочу его с тетушкой познакомить.
- А что, неплохая мысль. Что-нибудь придумаю.
- Видишь ли, здесь тонкость одна есть...
В трубке раздался смех.
- Кажется, поняла. Ты мне как-то рассказывала. Чтобы добиться успеха у Светланы Викторовны, надо быть...
- Правильно, чем помятее и грязнее, тем лучше.
- Задачу ты мне задала: Сергей Кириллович чистюля каких свет не видывал.
- Надо же... а как он питается?
- По часам. Автомат, а не человек.
- Вот влипла. Может, ему моя тетушка не понравится?
- На попятную пошла? Нет, Алиска, не выйдет. Ничего, придумаем что-нибудь. Если честно, мне жаль Сергея Кирилловича. Без Татьяны в нем что-то потухло. Глядишь, и вернет его Светлана Викторовна к жизни. Кстати, муж у нее кто был еврей или немец?
- Немец. А что?
- Теперь понимаю, откуда ее проблемы. Педант был, небось, и чистюля. У каждой вещи свое место, ни сантиметра в сторону. Вот она в какой-то степени свихнулась. Притаскивает домой чушек, отмывает их, ставит на место.
- А они стоять не хотят... Галька ты...
- Ну, говори, - скромно сказала Глазунова.
- Ты гений.
- Спасибо, но, увы, нет. Я просто участковый терапевт.
***
Никогда Сидорин и не подозревал, что это так красиво светлячковая поляна. Прошло несколько месяцев и добрался он таки до кордона, где в большом доме на лесной поляне жили Григорий Петрович и Мария Михайловна Федулаевы. Встретили они нежданного гостя тепло и радушно. И хотя хозяйство у Федулаевых было не маленькое, за те два дня лесник и его жена много времени уделили гостю. Говорили о лесе, об охоте, о жизни.
- Нас четыре брата у отца с матерью росли. Двоих старших, Петьку и Федора на войне убили. Отца тоже. Остались Николай да я. Вот кто охотник, куда там мне! Я все-таки больше по лесу.
- А он сейчас жив?
- Николай? Что с ним сделается? Матерый человек. Там, где он сейчас живет, его именем даже лес зовут. Так и говорят Федулаевский. Мать думала, что Колька у нас по научной части будет. Уж больно здорово ему ученье давалось. Я нет, мне бы построгать, попилить, отремонтировать что угодно, зато стихотворение пустяшное выучить хоть тресни, не получается. Сижу, зубрю весь день: "Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца" - и все без толку.
- Николай другой, - продолжал лесник, - все ему легко давалось, будто играючи.
- И что же?
- Да ничего. Бес парня попутал. В замужнюю соседку влюбился. Война закончилась, девок кругом навалом, а в наших краях девчата ладные, красивые... Мать, что только не делала, даже на колени становилась: "Опомнись, сынок! Любую сватай, отстань от Евдокии". Куда там! Да и Евдокия тоже хороша, отшила бы парня, - с глаз долой, из сердца вон. Так нет же. Одним словом, застукал их однажды Степан, муж Евдокии. А в Николае силы! Как-то на престольном празднике драка была. Млевские объединились с оминовскими, и погнали наших, красносельских. А за Млево мосток есть, как в Красносельце идти. Так вот, Коля встал на этот мостик с колом в руках и две деревни держал, пока свои за подмогой бегали. Или пошутил однажды. У кого-то из моих товарищей кепку сорвал с головы и пошел к бане. За угол сруб поднял и кепку между венцами положил. Потом мужики вшестером ломами сруб поднимали, чтобы Тимохе кепку достать... Короче, сцепились они. Степан озверел совсем, ну и Николай его двинул в висок. Знамо дело, убивать не хотел. А мужик охнул, осел на пол и готов. Брат в милицию сам пошел. Берите меня, говорит. Отсидел от звонка до звонка. Да так в родные края и не вернулся...
- Про волков расскажите.
- Что знаю, расскажу. Но тебе, Васильич, прости, не выговорю твое имя, с Николаем лучше. К нему даже из Москвы приезжают. Как-то письмо прислал, мол, живет у меня человек хороший.
- Давно прислал... письмо свое?
- Может, пол года, может, год.
- Нет, раньше это было, - Мария Ивановна вступила в разговор.
- Ну ты меня еще сбивать будешь? Мы тогда еще бычка зарезали...
- Правильно, только не Борьку, а Степку...
- Не путай, Марья. Да и какое это имеет значение?
- Кажется, человек тот до сих пор у него живет.
- Понятно, - Сидорин был разочарован. Но адрес все-таки дайте. Глядишь, окажусь в тех краях, привет передам.
- Вот это правильно. А уж про волков он все знает. Только ненавидит их люто.
- Причем, всю жизнь, - опять встряла Мария Михайловна.
- За что же он их так?
- За Дамку.
- Марья, помолчи, пожалуйста, - рассердился лесник. Я сам все расскажу. Собака у нас была борзая Дамкой звали. Николай в ней души не чаял, она в нем. Одним словом, волки ее загрызли. Переживал он жуть. Потом всех волков в округе перестрелял. Придет, бывало домой, и скажет: еще одного серого за Дамку уложил.
За разговором они не заметили, как на кордон легла ночь. Зажглись звезды на небе и на земле это тысячи светлячков зажгли свои маленькие фонарики. Обычно темный и сумрачный лес вдруг преобразился, словно по мановению волшебной палочки феи. И лесник, задумавшись, смотрел в землю под ногами, то ли вспоминая своего непутевого брата, так и не ставшего ученым, то ли его несчастную собаку.