Страница 26 из 84
И замолчал, словно передыхая. Асинкрит подумал, что, видимо, в тех листках есть наметки и этих мыслей. А сказал-то как хорошо: "о вечном запредельном". Между тем Сергей продолжал:
- В семидесятые годы это было. Я сам под стол тогда бегал, бабушка рассказывала. Жил парень один, Николаем звали. Поспорил он с ребятами, что среди ночи не забоится забраться на самый верх Николо-Топорской церкви. И вот ровно в полночь большая толпа уже на кладбище. Парни внизу остались, а Николай лихо забрался на самый верх колокольни и посветил оттуда фонариком: вот, мол, я!
Стал спускаться. И тут сидит на приступках девушка: вся в белом, путь загородила. Что делать? Струхнул Николай: глаза зажмурил, вниз бросился. Кубарем слетел, но жив остался... По ночам, как только он закрывал глаза, приходила к нему эта девушка и просила: "Ты бежал, с меня саван содрал. Поправь его, как был". Совсем извелся парень без сна. Наконец, решился. Вновь забрался на колокольню, дождался полуночи. Спускается, дрожит. Видит, сидит на приступках девушка та же, а внизу саван валяется. Не помня себя, взял его и накинул на несчастную. С тех пор спит крепко, на сон не жалуется. Только ночами по церквам больше не шатается...
Да... Богу - Богово, живым живое, а мертвым мертвое. В Хороброве жила Поля Герасимова, Крюкова дочь. Она другой запрет нарушила: не появляться на кладбище после трех часов пополудни. И жизнью своей поплатилась. Ах, эти тихие сельские кладбища, разбитые на множество семейных участков, и каждый почти с рождения знает, в каком месте лежать ему... Но мы о Поле. Не послушалась девушка старших, поспешила в Троицу на могилу к матери веточку березовую положить. Торопилась, воротами не пошла, а напрямки через ограду перелезла. И услышали хоробровские истошный крик. Видят, бежит Поля, дороги не разбирает, обратно через ограду перелезает за штырь зацепилась, ногу поранила, с кладбищенского увала кубарем покатилась.
- Что ты? Что с тобой? допытываются хоробровские.
- Испугалась я. Чего видела, чего видела!
- Да что?
- Не скажу. И вы бояться будете.
И умерла. Так и не узнали хоробровские запретное. А кладбища своего с той поры побаиваются. Правда, охоты порассуждать о смерти не убавилось...
- Сергей, вы во все это верите? Может, это жизнь крестьянская среди природы с вечным ее круговоротом заставляет смириться со смертью? И даже поселяет ее по соседству? предположил Сидорин.
Собеседник внимательно посмотрел на Асинкрита. Подумал...
- Хорошо. Расскажу. 16 августа 1991 года мы с ребятами, будучи в походе, остановились на ночлег у нарушенной деревни Плишкина.
- Нарушенной?
- Так мы называем умершие деревни, - пояснил Сергей. Августовский вечер близок: не успели отужинать уже темень глаз выколи. И вот ниоткуда, а точнее из леса вышла... женщина. Странная какая-то идет мимо, а на нас не смотрит. Может, к костру ее пригласить? зашушукались мы с ребятами. И решили позвать, как только она на нас посмотрит. Но женщина, словно слепая ни костра, ни людей не замечала...
"Батюшки!", - заволновались бабули, когда уже дома, в семьях, ребята рассказали эту историю. "Дак это же Смерть ходит. И правильно сделали, что не оголчили ее. А заговорили бы с ней кого-нибудь с собой забрала б".
Сергей, как опытный рассказчик, сделал паузу, давая слушателю впитать услышанное.
- Спрашиваете, что кацкари о Смерти думают, как ее представляют? Высокой женщиной, иногда даже высоты необыкновенной метра два-три ростом, в белых или серых одеждах. Хоробровцы расскажут, что Смерть выходит откуда-то с речки Дубёнки оттуда, где по писцовым книгам семнадцатого столетия угадываются деревеньки Тынкино, Черышево, Колесниково. Смерть молчалива. Не заговоришь с ней пройдет мимо. Перекрестишься пропадет. А оголчишь с собой заберет.
- Оголчить окрикнуть?
- Ай, настоящий Кацкарь! улыбнулся Сергей. Верно. Так что зря говорят, будто смерть не выбирают. Кацкари уверены в обратном, бродят Смерти по Кацкому стану, - которую окликнешь, та и будет твоей. Другой образ смерти Белая кобылица. Живет она, по преданиям, где-то в Верхней Кадке, у глазовских деревень. Чуть рассветет, едва первый солнечный луч коснется росы на траве, выбегает Белая Кобылица из своего местища и рыщет по всему Кацкому стану. К селению подбежит, но войти в него не посмеет. Коль увидишь ее утром рано за одворицей быть несчастью: или умрет кто-то, или заболеет тяжело...
Вообще, Смерть всегда сообщает о своем приходе... Алексей Прокофьев домой возвращался. Поздно уже, а лошаденка из ленивых ленивая. Мужики давно в село въехали, а он еще только с кладбищем поравнялся. Лежит на мешках, звезды считает. На кладбище глянул, про себя подумал: "А ведь все там будем. Только в разное время".
- А ты дак скоро! отвечают ему оттуда явственно.
Лошаденка вмиг до дома докатила, а Алексей Прокофьев вправду скоро скончался. Бывает и такое: человек еще не умер, еще Бог даст проживет много лет, а в народе уже начинает складываться предание о его смерти: "Глафира оттого хвораёт, что бабка Секлетия на их рода порчу навела..."
Как человек жизнь прожил, так и смерть примет вот еще одно деревенское правило. Праведники умирают легко и все больше в праздники, а к нечестивым людям и Смерть не идет. Та же колдунья, бабка Секелетия, умирала долго и мучительно. Все "На! На!" кричала. Ее под сошок закорючило там и дни свои окончила... Были наказаны за греховную жизнь и Офимия мартыновская, и летиковская Лобанова, и Юрьевская Кубариха.
Впрочем, и плохие человеческие качества наказываются: забирая с собой Савинова-ростовщика из деревни Гальчина, Смерть вывернула ему язык аж до пупа! То-то принял мучений за свою неуемную жадность...
Замолчал Сергей. Задумался.
- Вот, вроде бы все рассказал... Ой, нет. Человек не уходит на тот свет сразу, он ворачивается. Знакомые после похорон еще ждут встречи с ним. Тот же Алексей Прокофьевич каждое утро подходил к окну, и вся семья слышала, как он барабанил по стеклу и будил жену: "Вставай, Александра, на работу опоздаешь!" Естественно такая идиллия не всегда бывает. Самоубийцы, как правило, после похорон приходя к родным, так буянят, что те к попу за молебном бегут. А среди жителей Нефина всегда находились любопытные, которые после похорон однодеревеца ровно в полночь выходили на пруд смотреть, не возят ли на усопшем черти воду? Вот таким нехитрым способом узнавали, куда попал человек в ад или рай.
- А если серьезно, - помешивая палкой угли догорающего костра закончил Сергей, - люди умирают и поныне, а потому продолжают рождаться эти странные сказания о смерти. Не знаю, сколько в них правды, но воспитательную роль они играют большую: учат, как жить, как умирать, что можно делать, что нельзя. Я о другом думаю. Откроешь метрическую книгу любой церкви: Господи Боже мой! сколько же жило их бесконечная череда имен давно ушедших людей. Посмотрите на любое сельское кладбище холмики, холмики, холмики...
- Простите, Сергей, перебью. У меня друг есть, Алексей Рыженков. Нет, скорее, просто добрый знакомый. Он поэт. Хороший поэт. У него есть стихи... в тему. Хотите, почитаю?
- Конечно. Вы читайте, а я хворосту подброшу.
И вновь на мгновение взъярился костер, уносясь в темную высь.
Бугор за деревней убогой,
Как я пригляделся погост.
Березы здесь стройности строгой,
Кресты каждый темен и кос.
Гляжу на трухлявый без меток -
Завалится, ткни лишь перстом.
Бог весь, чей покоится предок
Под этим забытым крестом?
Потомок деревню покинул
И не возвращался давно,
А может, и сам уже сгинул,
И знать никому не дано.
Все временно. Даже могила.
Завалится крест навсегда.
А кости вполне растворила,
Песок промывая, вода.
- Ой, какой же он умница... "Бог весь, чей покоится предок". Все верно! Кто лежит под этими холмиками? Даже имени не осталось. Даже имени... Но ходят от селения к селению через года, через столетия предания о смерти, как своеобразные надгробия давно отжившему человеку. Иные так поистерлись, что почти ничего не осталось. Ну ты как кочуровская бароня, скажут. Как Яша Банченой. Нюша Долгая. Ваня Ломаной. Таня Патюня. Спросишь:
- А кто она, эта Таня Патюня?
- Да не знаем, - отвечают, - была такая...
Вот она, Асинкрит Васильевич, самая краткая, но и самая стоящая из всех биографий "была такая". Ходит она в народе. И побеждает эту загадочную высокую женщину в белых одеждах.
Глава двенадцатая
Вот скоро настанет мой праздник.
Долго молчали они, думая каждый о своем. Огромные мартовские звезды царили над притихшим миром. "Интересно, наверное, такой же мерцающей звездочкой видится откуда-нибудь из неведомого пока Хороброва и наш костер" - подумал Сидорин. Костер погорит еще час, другой и умрет. Звезды Ориона, вечно странствующего небесного охотника сойдут с небосклона, чтобы завтра появиться опять. Но и они не вечны, как не вечен костер. Просто, как сказал Алексей Прокофьев, у всех разное время.