Страница 21 из 84
- Убегут?
- Конечно.
- Последний вопрос, - не унимался мужчина с записной книжкой, - говорят, волков стало больше. Чем вы это объясните?
Сидорин на секунду задумался.
- Чем объяснить? Время на Руси смутное, а во все смутные времена у нас хищников вдоволь разводилось.
- Каких хищников? Волков?
- Не только. И тех, кто о двух ногах. Извините, нам с тезкой пора, - И Асинкрит взяв девочку за руку, направился к выходу. Только тут еще не понимавшие, догадались, что перед ними не профессиональный экскурсовод. Сначала зааплодировал мужчина, к нему присоединились остальные. Сидорин смутился вконец:
- Тоже мне, нашли артиста. У американцев, что ли, научились?
***
- Простите, увлекся, - это первое, что сказал Асинкрит, подойдя к Лизе. Добрый день.
- Здравствуйте. По-моему, было здорово. Нет, правда... А где Галина?
- Мама обещала подойти в кофейню. Наверное, уже ждет нас, - прояснила ситуацию Ася.
Галина действительно их ждала. По ее виду подошедшие поняли: что-то случилось.
- Юра, - крикнула Глазунова, - вот теперь можно: три эфиопских и сок. Ананасовый.
- Галя, что-то случилось? - спросила Лиза. Ты извини, шведы любопытными оказались...
- Лиза, какие шведы? Ты вот это видела? и Галина протянула Лизе газету.
- "Окраина", - прочитала Ася.
- Ты читаешь местную желтую прессу? спросила Толстикова.
- Вынуждена. Сволочь! Нет какая же она все-таки сволочь. Гадюка.
Все трое удивленно уставились на Галину, а Юра чуть не вылил на себя чашку кофе.
- Мама, ты что?
- Страница четвертая. Читай. Прочитаете, тогда все поймете. Сволочи! Я ей все сказала.
Принесли сок и кофе. Толстикова раскрыла четвертую страницу. С нее на читателей смотрел... Сидорин с фотографией женщины в руках. Подпись под снимком гласила: "Ничто человеческое им не чуждо". Сама статья называлась: "Врач оборотень". Чуть ниже подзаголовок: "Он проснулся волком".
- Ты мне скажи, Асинкрит, когда Любка тебя сфотографировала? Положим, диктофон у нее в сумочке был, она ее из рук не выпускала, а фотоаппарат?
- Н-да, - только и сказала Толстикова, - зря это она.
- Я ей все сказала. Когда мне позвонили и рассказали про газету побежала в киоск и сразу к ней пошла. Эх, жаль, Аська ты здесь сидишь, я бы пересказала наш разговор.
- Надо же, - неожиданно произнес Асинкрит, - никогда не думал, что я такой фотогеничный.
- Асинкрит, прости, ты и впрямь ничего не понимаешь? То, что раньше знало четыре человека, теперь знают все. Тираж у этой вшивоты пятьдесят тысяч экземпляров. Затем пойдут перепечатки. Тебя опозорили, выставили голым на всеобщее обозрение, а ты о фотогеничности говоришь.
- Удивляюсь, Галина, и как это Глазунов с таким вулканом страстей управляется?
- Издеваешься? Я места не нахожу, а он... Лиза, читай, вслух читай, пусть он слушает... блаженный.
Толстикова начала: "По ночам я вою и мечтаю о лесе", - признался нашему корреспонденту Любови Братищевой этот человек. Впрочем, человек ли он..." Галина, может, не стоит читать? Противно. Я такого от Любаши не ожидала.
- А я, представь себе, ожидала. Более того, стерва эта мне все свои планы выложила. Я взбесилась, из дома ее става гнать...
- А что же она?
- Заревела, Покаялась... Ох, и дура же я.
- Спасибо тебе, Галина, - прервал женский диалог Сидорин. И не обижайся на меня. Ну, что, мне на дуэль ее вызывать? Или на газету в суд?
- И я знаю, что это бесполезно. Но когда в молодые годы Андрей Синьков, попав в вытрезвитель, назвался твоим именем, и тебя тогда к ректору потащили, - слава Богу, обошлось все, но ты с ним знаться прекратил.
Сидорин нахмурил брови:
- Андрей Синьков? Расскажи о нем, пожалуйста.
- Твой земляк, Вы первые два курса очень дружили.
- А сейчас он где?
- Вадим не рассказал? К себе в район уехал, работал участковым терапевтом. Как-то его вызвали... к одному... с белой горячкой... Он Андрея... ножом. Андрей умер.
- И я ему не простил тогда?
Галина как-то сразу притихла, ничего не сказала и только покачала головой.
- Значит, не простил... Вот кто сволочь-то.
- Здесь совсем другое дело, Асинкрит.
- Понимаешь, Галя... С чего бы начать... Пожалуй, начну с конца. Я убежден: все, что со мной произошло наказание свыше. А может, и не наказание вовсе, а помощь.
- Помощь?!
- Ну, да. Если маленький глупенький ребенок бежит к пропасти, совершенно не боясь высоты, мать обязательно его остановит. Я вот думаю, а если таким образом остановили меня? Я вот сейчас узнал про Андрея, а если что-то узнаю еще? А Люба... тут Сидорин даже улыбнулся, - она лиса, за что ей любить волка? Не скрою, неприятная статья. Но, значит, мне нужно вынести и позор, как ты говоришь, и насмешки... Я не хотел говорить так пафосно... Не сердись на Любу. Она только орудие.
- Она лицемерка и дрянь! И позволь мне самой решать, как к ней относиться. Если хочешь, можешь сейчас пойти к ней домой или позвонить ей и сказать "спасибо".
- А знаешь, это идея. Молодец, Галина!
- Даже так?
- Проклиная и ругая Братищеву мы еще дальше толкаем ее если не в пропасть, то в яму.
- ?!
- Не понимаешь? Если же подам на нее в суд, то вообще сделаю ей подарок. А вот если скажу "спасибо"... У тебя есть мобильник? Набери ее номер, пожалуйста.
- Зачем?
- Набери, набери. Вадим тут спрашивал меня кое о чем. Жаль, я не смог объяснить ему: проблема не в том, сколько в каждом из нас от животного, а в другом - сколько осталось человеческого... Можно говорить? и Сидорин взял телефон:
- Люба? Здравствуйте. Это Асинкрит. Спасибо за внимание к моей персоне. Через месяц приеду заходите в гости. Нет, не шучу. Я вам еще и не такое расскажу. Пока.
***
Домой Лиза вернулась, как выражался Миша, в расстроенных чувствах. Сидорин совершенно сразил ее своей реакцией на статью Любаши. С радостью взял вопросы по Богданову-Бельскому, обещая привезти максимум информации. А эта импровизированная экскурсия в музее... И в то же время Сидорин раздражал ее. Раздражало все спокойная манера говорить, - Миша, вот тот был как вихрь, как ураган, - раздражала понимающая улыбка не надо мне твоего понимания! -раздражала эрудиция. Прощаясь, Асинкрит хотел сказать Лизе какие-то ободряющие слова, она же оборвала его, процитировав любимого Пушкина:
Душевных наших мук не стоит мир.
Сидорин удивленно, словно впервые увидев, посмотрел на нее и опять улыбнулся понимающе:
К доброжелательству досель я не привык
И странен мне его приветливый язык.
И добавил:
- Мне тоже так нравится: нужно ли говорить что-то умное, когда до тебя все сказано? И как сказано!
Блаженный, правильно Галя сказала. Или косит под такого Толстикова чувствовала, что в раздражении своем не совсем справедлива, а потому раздражалась еще больше. А поздно вечером ей позвонила Братищева. И, к своему удивлению, Лиза еще раз убедилась в том, что Сидорин опять оказался "на высоте". Любаша ждала от него чего угодно, только не приглашения в гости. И еще она сказала, что решила не посылать материал в "Экспресс-газету". Алиса выслушала подругу, но не ругать и не утешать не стала. Тем более, что листая перед сном томик Пушкина, она наткнулась на строки, знакомые с детства. Прочитала
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспаривай глупца
- и, неожиданно для себя еще раз одобрительно обругала Сидорина: "блаженный".
Глава девятая
Его величество жизненный опыт.
На Руси понятия "блаженный" и "юродивый" стали синонимами. Если считать блаженными всех тех, кто выпадает из общего ряда, кто выглядит белой вороной среди стаи черных подруг, тогда да, Лиза была права Сидорин явно блажил и, со стороны казалось, получал от этого удовольствие. И все-таки Толстикова ошибалась. Или хотела ошибаться. Блаженный блаженному как и юродивый юродивому рознь. Одни шли по узкой нетореной дорожке, открытой когда-то Алексием, Божьим человеком. Мерзли и голодали, их травили собаками, дети швыряли им вслед камни. А они спасали молитвами людей, забывая прошлые обиды, бросали в лицо страшную правду царям: "на-ко царь, отведай мясушка..." Когда все-таки отходил их дух к Богу, ради которого они с радостью терпели земную юдоль, добровольно превращая ее для себя в чистилище, у земляков начиналось прозрение, мучила совесть. И именовала людская молва Максима и Прокопия, Василия и Ксению уже не юродивыми, не психами, а Божьими людьми.