Страница 62 из 86
Но я хочу и того, чтобы моя вина была уничтожена ("искуплена") ее осуществленностью, как адекватною ей, вине, карою. Поэтому мое "не хочу", которого, собственно говоря, не могло бы и быть, есть как "хочу кары", есть как средство усовершения и преусовер- шения. Поэтому же несовершенство мое отделено от моего совершенства (но не наоборот!) и несовершенно причаствует совершенству.
Сознание своей вины по существу не что иное, как отрицание- уничтожение недостаточности своего хотения, которая осуществляется реальностью вины — карою. Карает себя человек не во имя отвлеченной справедливости, но чтобы чрез вечную муку неполнотою своей самоотдачи, чрез отрицание своей тварности вполне отдать себя иным существам и чрез эту самоотдачу — Богу.
Все сказанное не устраняет, а только переосмысляет категорию вины-кары — (иначе) обожение человека являлось бы бессознательным спонтанным процессом, т.е. невозможностью. Но человек свободен чрез становление себя необходимостью, а потому, преодолевая свою тварность, истинно обожается. Сделать же себя-спонтан- ного необходимым и значит самоутвердиться в несовершенстве.
Таким образом, бытие, оставаясь собою и ничего не теряя, переосмысляется. И во всем своем несовершенстве человек может достичь самого порога истинного миропонимания, всецелого и всецело действенного лишь чрез смерть. Это новое отношение к миру и себе звучит отголоском "свершилось" в предсмертных словах Франциска: "Добро пожаловать, сестра моя, Смерть". Оно намечается в позднеэллинском идеале мудреца и в "теопатическом" состоянии христианских мистиков.
Переосмысляя, т.е. по-настоящему осмысляя бытие, человек постигает его как жизнь чрез жертвенную смерть, как бессознательную, целесообразную, но не самосознательную деятельность всего мира, и в нем себя как вечную, вечным страданием преодолеваемую необходимость, или как судьбу. Он приемлет эту судьбу, обретая в ней свою волю: fata volentem ducunt, не пытается освободиться бегством от мира, аскетическим самооскоплением, атараксиею, апа- тиею. Он знает, что судьба победима только чрез ее приятие, чрез изживание ее мукою: более того, знает, что и существует судьба лишь потому, что он-человек ее приемлет-изживает. Он видит, что необходимость существует как средство свободы, и называет судьбу Промыслом, Божьей волей, которая действенна в нем потому, что он с ней согласен (ср. Бернардово поп substantiarum sed voluntatum con- junctio). И он не пассивен, но, неустанно переменяя свой ум, везде в каре-действительности находя основу бытия-вины, а в бытии вины ее уничтожение, не философствует, когда действует, хотя действует тем лучше, чем лучше философствовал. Никакое действие не бывает худшим, чем "сознательное": corruptio optimi pessima est, и проклятие революций в их "сознательности", рационалистичности.
Переменяющий свой ум в действии своем спонтанен, ибо эмпирически он несовершенен и знает, что эмпирически "разум" враждует с волею, ее разлагая. Даже совершеннейший из несовершенных эмпирически действует (бездействие не осмысляет, а обессмысливает бытие), и действует спонтанно, но в недостаточности своей жизнедеятельности (что и есть зрак рабий) сознает не вину свою, а освобождающую кару. Однако кара предполагает вольную недостаточность других "виновных" (совершеннейший безвинен), почему является карою и, следовательно, жертвою за других. Единый с ними в страданиях кары, совершеннейший им и в них являет совершенство как жизнь чрез смерть, полагая начало их умопёремене. Обуславливая страдание совершеннейшего мукою недостаточности, "виновные" тем самым обуславливают и его несовершенную, эмпирическую, "первую" смерть, которую Он не только в Себе, но и в них усовершает. Вина виновных убивает невинного: "грех во всех человеков вниде, и грехом смерть".
Начало совершенства в жертвенной смерти. И это не земная смерть, надрыв эмпирически-метаэмпирической дурной бесконечности (вера в бессмертие по существу своему является верою в несовершенную же "потустороннюю" жизнь, ее интуициею), но — совершенная, вторая, всецелая Смерть. Иногда у мистиков появляется жажда ее, и ближе к пониманию ее те, кто отрицают бессмертие души.
Нет отвлеченной бесплотной души, и нет ее бессмертия. Идея бессмертной души - наследие эллинистической философии, освоенное массою христиан, несмотря на то, что обещана им сверхэмпирическая жизнь преображенного духовно-телесного существа. Да и самое душу до Декарта представляли себе именно как духовно- телесное существо, подобное земному человеку, только несравненно более совершенное.
Защищаемых нами взглядов нисколько не колеблют ни вульгарные, ни научные, ни легко-, ни глубокомысленные опровержения бессмертия души. Ведь для нас существует не бесплотная душа, а телесно-духовное "Я"; и утверждаем мы не бессмертие его, а усо- вершающее его земную жизнь-чрез-смерть его воскресение, которое совпадает с его рождением от Бога и совершенным, преодолевающим свое несовершенство существованием.
В своем индивидуальном "я" мы наблюдаем его несовершенную жизнь-чрез-смерть как погибание и становление-воскрешение-воскресение его моментов. Наше "я" — всеединство, "сразу" своего пространственно-временного самораскрытия (самораспределения и определения, самопознания и "освобождения"), процесса, в котором все же нет полноты жизни-смерти. Но наше "я" — само момент высшего, в котором, подобно своему моменту и, конкретно, всегда чрез свои моменты несовершенно: умирает и воскрешаемо-воскресает смертью других таких же "я". Равным образом и это высшее "я" — подобный же момент своего высшего, и так далее вверх до Человека-мира. Однако несовершенство всеединого "Я" и всех индиви- дуирующих его нисходящею до моего конкретно-индивидуального "я" иерархиею моментов обнаруживается и в том, что и оно, и каждое из них преимущественно разъединены: не всеединство, а только система множества. Иначе говоря, всякое "я" вплоть до наивысшего едино только как "идея" своего совершенства чрез подобный геометрической точке или общему понятию символ его, своим отношением к своему совершенству и, конечно, к Богу. Из несовершенства всеединого "я" и, разумеется, всех его индивидуаций (моментов), вне которых, отвлеченно — его нет, вытекает его и их бессмертие в смысле дурной бесконечности умирания или вечных адских мук (ср.
представления о загробном существовании у древних семитов и гомеровских греков, египетск. царство Осириса, "у которого сердце не бьется", идеи "второй смерти" и переселения душ в Индии).
Но совершенство онтически ранее, полнее и реальнее своего несовершенства. Поэтому невозможно, чтобы дурная бесконечность умирания не была оконечена и я был бессмертным, т.е. и непреодолимым, бесформенным, не отличимою от Бога материею. В себе преодолевающее свое несовершенство всеединое "я" должно умирать совершенною Смертью, которой вожделею вожделением совершенной Жизни, ибо Жизнь и есть Жизнь-чрез-смерть, Смерть и Воскресение всеединые (не дурная бесконечность постоянного умирания-воскресения). Как момент моего индивидуального "я" умирает для последующих его моментов, но воскресает и для них во всеединстве ' я", так и само оно в высшем "я", так и высшее "я", так и все- единое "я" Человека (всей твари) в Богочеловеке. До некоторой степени мы и в несовершенстве своем приближаемся к этому всееди- ному самосознанию, попирая смерть смертью. Жертва собой за ребенка не бессмысленна лишь тогда, если "я"-индивидуума есть и "я"- его-семьи, жертва за родину — если оно и "я"-родины: жертва за идею — если оно и "я" осуществляющего ее человечества. Но для осмысленности жертвы нужно, чтобы индивидуальное "я" обладало абсолютною ценностью для семьи, родины,... человечества. То есть чтобы оно, жертвенно умерев, и воскресло. Оно воскресает в памяти людей — "Будем вечны именами и сокрытые в пыли".
Но имя, память о человеке, мысль о нем — только для несовершенства, в совершенстве же — он сам. Да и во что превращаются все эти высшие "я", если бесследно исчезают конкретизующие-индивидуализующие-акту- ализующие их индивидуации? Китайские мыслители думали, что человек живет по смерти (т.е. воскресает — как же иначе?), пока существуют солнце, мир, с которыми он себя отожествляет. Это, конечно, верно, но не следует забывать, что отожествляется конкретно-индивидуальное "я", без которого бы мир не был миром и солнце солнцем, как бы ни сердились тайный советник Гете и автор Эмпириокритицизма. Ведь Человек-Мир конкретное всеединство, и отожествляется с ним конкретный индивидуум. А это значит, что истинно возносящийся в высшее "я" индивидуум утверждает свою эмпирическую жизнь как кару.