Два года в Абези: В память о Л.П. Карсавине

В своем принципиальном и суще­ственном значении бытие есть личное бытие. Но действительность одна. Мы все, как семена, посеяны в одну общую землю, которая по собственной природе есть действительность Сына Божия, Логоса, Христа. Только Он есть истинный исконный субъект, автор и зри­тель той действительности, которая дана нашим чувствам. Только поэтому воскресение Христа есть действительный залог всеобщего воскресения. Абсолютное личное бытие одно — и в простоте своей личной единственности, и в завершенной полноте своей различенно- множественной явленности, где одно есть развернутое в своих ин­дивидуальных моментах все, а все — простое одно. Единственная действительность должна быть нашей для того, чтобы мы все были вместе и все-как-одно, но для того, чтобы она была общая, она должна быть ничья. Являясь безличной, внешней и закономерной по отношению к нам, действительность не является такой в отно­шении Христа. Для нас действительность: 1) ничья — для того, что­бы 2) быть нашей. В отношении Христа она есть: 1) Его собствен­ная действительность — для того, чтобы 2) быть ничьей (не моей или вашей, иначе, предопределив нас, Он разрушил бы нашу сво­боду) . Для Христа его собственная действительность есть прежде всего свободная действительность, и правильно древние видели свидетельство о божественности Христа в совершаемых им чуде­сах. Чудо есть явление свободы.

Но мы все некоторым образом на пороге свободной действительности. Христос-Бог являет Себя че­ловеком и предписывает Себе все, что необходимо, чтобы мы все были вместе. А мы от нашего начала скованы необходимостью быть вместе, и задача быть-вместе-свободно остается нерешенной, пока мы мучимся игом необходимости, не познав, что она есть воля нашей свободы.

К. — Что такое свобода, будем считать, понятно. А что такое воля?

А. — Воля — это свободный предел свободы. Свобода заключает в себе самоотрицание. Она должна быть безграничной, но ограничена сама собой: будучи свободой, не может быть ничем другим. Мо­мент такого ограничения, казалось бы, ничего не значит, он ничего не вносит в ее экстенсивное самовыявление и, вместе с тем, имеет значение чрезвычайное. Свобода останется сама собой лишь при том, чтобы и ее ограничение было свободным. Это и есть момент ее само­отрицания. Реализуя себя так, она есть воля.

К. — А скажите, самоотрицание — это не синоним ли самоубийства?

А. — Никоим образом. Самоотрицание — это явление себя во вне себя и не собой. Например, вы - мое самоотрицание.

К. — А если я скажу, что вы — мое самоотрицание?

А. — Такой симметрии между нами быть не должно. Если бы вы сказали, что меня нет, вы, уподобляясь атеисту, подтвердили бы, что вы — мое самоотрицание. Если бы вы сказали, что вы — это я в ва­шей роли, вы приблизились бы к тому новому религиозному созна­нию, о котором я говорил.

К. — Но ведь невозможно вам быть и моим собеседником и мною.

А. - В том, чтобы я был каждым из собеседников поочередно, нет ничего невозможного. В диалоге так именно и есть. Невозможно, чтобы оба собеседника были вместе, чтобы они, например, говори­ли разом, а не поочередно.

К. — А вы напишите: "говорят хором".

А. — ...Вы правы.

Ведь то, что персонажу невозможно, Для автора, поистине, не сложно.

А.В.

ЧЕТВЕРТОЕ ИНТЕРВЬЮ "Апокрифический" диалог о нашей посмертной судьбе

К. — Что вы скажете о современной религиозности?

А. — Скажу, что современная религиозность имеет парадоксальный характер. Религиозными являются люди, имеющие атеистический образ мыслей и атеистические представления о действительности. Им даже в голову не приходит, что религиозность обязывает дер­жаться таких понятий и представлений, которые были бы ей оправ­данием и фундаментом.

К. — Откуда у вас такое мнение?

А. — А вы спросите современного религиозно настроенного интел­лигента, что есть, по его понятиям, смерть и что ожидает нас после нее.

К. — Каким же, вы думаете, будет ответ?

А. — Многие, думаю, ответить затруднятся. Но кто-нибудь да ска­жет, что смерть означает отделение души от тела, а загробная жизнь начинается тяжбой между ангелами и бесами. Спасенную душу ан­гелы отведут в место светлое и покойное, а погибшую бесы уволо­кут в ад.

К. — Вас такой ответ чем-нибудь не устраивает? А. - А вас?

К. — Пожалуй... Не вполне уверен, что устраивает. А вы что-нибудь имеете об этом сказать?

А. — Сегодня такие представления могут высказывать люди или простодушно религиозные, не сознающие на себе ответственность за

свои взгляды, или стилизаторы, которые существо религиозности видят в религиозной форме. Эти представления удовлетворительно обслуживали человечество в прошлом, а сегодня они перечеркнуты атеизмом. Есть тело, и есть сознание, "душа" принадлежит словес­ному реквизиту художественной литературы.

К. — Ваши слова означают, что представления о загробной жизни должны быть отброшены?

А. — Не отброшены, а заново объяснены. Атеизмом сжигается ате­истический кокон религиозности, чтобы открылась ее онтологиче­ская основа. Новое религиозное сознание должно возродить утра­тившие силу представления на основе идеи о всеединстве, о "буду­щем" единстве всех в личности Сына Божия. Каждый из нас имеет абсолютное задание быть моментом всеединства и уже "является" им — в том смысле, в каком, скажем, желудь "является" дубом. В желуде не увидишь ни могучих корней, ни ветвей, ни листвы, но все это в нем уже "есть", поскольку из желудя может вырасти не береза и не сосна, а только дуб. В эмпирической действительности наше "будущее" всеединство (пока - скрыто, невыявленно) дано нам в сознании. Вопрос о сознании, особенно о самосознании не под­дается уяснению без сверхэмпирических допущений. Так, приходит­ся допустить, что сознания не могло бы быть, если бы не было вос­кресения. Всю пространственную и временную разнесенность бытия сознание стягивает к единству "я", являя действительностью челове­ка все, что он видит, ощущает, воображает, мыслит. Но и о внешнем, и о внутреннем мы знаем только, что уже состоялось. Сознание су­щественно связано с завершимостью процесса бытия в каждом его моменте и, главное, с его завершенностью в целом. В экстенсивном смысле процесс бытия бесконечен, завершенность — не просто оста­новка или прекращение.

Она есть предел, исчерпание себя через вы­ражение себя как не-себя. Бытие на пределе есть свет знания, суть которого не быть, а знать, процесс на пределе - не "покадровая" последовательность явлений, а охват их всех сразу как одно разли­ченное в себе целое. Знание — это взгляд бытия на себя из своей за­конченности, и в действительность сознания облечена действитель­ность самой законченности, иначе и быть не может, поскольку всякое знание покоится на определенности. Сознающее себя как завершенное целое бытие есть абсолютная личность, жизнь которой завершается смертью, а смерть — воскресением. Являя, таким обра­зом, свою непрерывность через прерыв, она раскрывает себя как всеединство, сознание которого есть вообще одно и единственное сознание — свет знания бытия о себе. Сознание каждого из нас рож­дается телесным процессом как выражение его текущей закончен­ности, но имеет природу истинного сознания, т.е. природу завершен­ности в целом, лишь постольку, поскольку причаствует сознанию, которое одно, и поскольку в сознании каждого актуализируется единое и единственное. Поэтому индивидуальное эмпирическое сознание необходимо имеет структуру абсолютного, которое явля­ется всеединством.

К. — Вы изложили эти представления о сознании как основание для каких-либо предположений о нашей посмертной судьбе?

А. — Да. В этом вопросе и не может быть речи ни о чем, кроме предположений и гипотез. О том, что после смерти, не может быть уверенного знания. Мы знаем, впрочем, о теле, что в смерти оно раз­рушается, теряя индивидуальную определенность формы и соединя­ясь с телесностью мира. А в отношении сознания мы перед закры­тым занавесом как раз в силу его природы знать только о том, что уже состоялось. И все же есть некоторые основания думать, что соз­нание в смерти не прекращается, а подвергается перестройке. Смерть размыкает связь непрерывности сознания с непрерывностью жизни тела.