Два эссе о воображении

«Но факты Природы можно обнаружить только путем наблюдения и эксперимента!» Верно. Но как ученый додумывается до своих экспериментов? Мо­жет ли он наблюдать за тем, чего пока нет, за воз­можным, но пока даже не задуманным? Даже если бы наблюдение показывало нам, какой эксперимент сле­дует поставить, разве способно оно подсказать, ка­кой опыт можно было бы поставить? И кто знает, в каком из них таится тайна закона, которую мы пыта­емся открыть? Мы оставляем за вами ваши факты. Законы же мы объявляем собственностью пророче­ского воображения. Бог «вложил мир в сердце их», а не в разум человека. И сердце должно открыть дверь для разума. Именно прозорливое воображение распо­знает возможную форму вещей и говорит разуму: «Посмотри, не такова ли их форма»; именно оно ви­дит или придумывает возможный способ сочетания частей и взаимодействий в гармоничном целом и посылает разум разузнать, не является ли это истинной картиной вещей - а значит, законом того явления, которое мы наблюдаем. Да что там, даже сами поэти­ческие связи внутри явления могут подсказать вооб­ражению, какой закон управляет его научной жиз­нью. Более того, я осмелюсь утверждать, что истин­ное, по-детски смиренное воображение обладает та­ким внутренним единением с законами вселенной, что в нем самом содержится способность проникать в самую глубокую сущность вещей.

Лорд Фрэнсис Бэкон говорит, что умный вопрос - это уже добрая половина знания. Откуда возникает умный вопрос? - спросим мы. И ответим: из вообра­жения. Именно воображение подсказывает, в каком направлении продолжать исследование - и даже если новые опыты не проливают света на непосредственно заданный вопрос, они все равно обязательно стано­вятся ступенькой к конечному открытию. Каждый эксперимент рождается из гипотезы; без лесов гипо­тезы нам никогда не возвести храм науки. Но постро­ение любой гипотезы - это дело воображения. Чело­век, не умеющий изобретать, никогда не сделает от­крытия. Воображение часто улавливает сам закон задолго до того, как его устанавливают в качестве закона[10].

Недавно я нашел интересную иллюстрацию это­го принципа в записках эдинбургского сыщика, ир­ландца по имени Маклеви. Можно привести немало примеров того, как хорошо ему известна полезность воображения в решении проблем, присущих его про­фессии. Он признает его функцию в построении тео­рии, объединяющей отдельные элементы в органиче­ское целое, и особо подчеркивает необходимость теории для того, чтобы факты стали полезны:

«Я ожидал свою 'идею'... Без идеи у меня нико­гда не получалось ничего хорошего. Удача никогда не улыбалась мне, пока я сам тем или иным образом не подталкивал ее; так что, в конечном итоге, мое 'представление' сводилось к тому, чтобы достичь ее, и моя работа усовершалась рукой свыше.

Выйдя из магазина, я устремился прямо на Принс-стрит, - конечно же, с идеей в голове. Почему-то мне всегда было достаточно любой идеи, если никакой другой не было. Когда идея только одна, преимущество в том, что ее не пытаются вытеснить другие, пуская человека по кругу, когда ему нужно идти по прямой»[11].

Область, принадлежащая чистому разуму, огра­ничена: воображение старается расширить эту терри­торию, дать ему больше места. Оно стремительно пересекает границы, ища новые земли, куда можно повести неповоротливого брата. Воображение - это свет, освобождающий очи разума из тьмы. Новалис пишет: «Воображение - это материя разума»; то есть именно оно предоставляет материал, над которым трудится разум. Бэкон в своем «Продвижении обра­зования» полностью признает за воображением эту функцию, соответствующую в этой своей способно­сти Божьему предведению, видящему издалека. «Во­ображение, - пишет он, - во многом родственно чу­дотворной вере»[12].

В той части своих обязанностей, которая касает­ся науки, воображение не может проявиться в пол­ную силу; это возможно лишь в иной сфере, превос­ходящей область интеллектуальной истины, а имен­но: в области полноты человеческой природы, где воображение рождает поэзию - то есть истину в кра­соте. Однако его работа в условиях цельности нашей природы одновременно будет оказывать влияние и на другие, более узкие сферы его действия, принадле­жащие науке. Кольридж говорит, что новые великие открытия в математике может сделать только поэт; а Бэкон утверждает, что «способность удивляться», особо присущая по-детски непосредственному вооб­ражению, является «семенем познания». Влияние поэтического воображения на воображение научное особым образом проявляется, например, в конструи­ровании незримого целого из намеков, собранных из того, что доступно глазу; причем, нашими един­ственными проводниками к многогранной, гармо­ничной и завершенной сложности конечного целого служат лишь бесполезность, несовершенность и раз­лаженность отдельных его частей. Из одной- единственной косточки, изъеденной столетиями смерти и более древней, чем человек способен себе представить, его научное воображение, приправлен­ное поэтическим, рисует тело, размеры, жизненные циклы и повадки животного, никогда не виданного людьми - вплоть до несочетаемого сочетания чешуи и крыльев, перьев и шерсти.

Накладывая линзу науки на линзу воображения, мы вглядываемся в древние времена, столь страшные в своей незавершенности, что, может быть, лишь вера серафимов и воображе­ние херувимов могли разглядеть за неуклюжей урод­ливостью земли, кишевшей жуткими чудищами, ти­хие столетия грядущего Божьего труда, со смирением и благодатью готовящего мир для нерожденного еще Человека. С другой стороны, воображение поэта, приправленное воображением ученого, позволило Гете высказать пророчество о том, что цветок по­явился из листка. Только художественное воображе­ние, пусть даже обогащенное научным знанием, мог­ло прийти к открытию, что листья - это не до конца развившиеся цветы.

Однако величайшей сферой применения интел­лектуально-конструктивного воображения является, пожалуй, история.

Без его влияния никакие записи проис­ходящих событий не смогут стать историей. С таким же успехом можно назвать описанием вулкана опи­сание того, какие формы принимает дым, вырываю­щийся из пылающего жерла горы. Какой бывает ис­тория, если отдать ее в руки воображения, можно увидеть на примере «Истории Французской револю­ции» Томаса Карлайла, которая одновременно явля­ется и верным отображением событий, и философ­ским откровением, и благородной поэмой.

В шекспировской «Лукреции» есть чудесный от­рывок, показывающий, как великий бард понимал историю. На самом деле, речь здесь идет не о време­ни, а об истории, ибо само по себе время не способно ни на что - даже на то, чтобы, предавая «забвенью тлен и пыль веков, старинных книг значенье изме­нять». Все перемены производятся силами, действу­ющими во времени; они и есть история. Я цитирую, главным образом, ради одной строки, хотя вся строфа вполне относится к делу:

Пристало Времени мирить царей,

Ложь обличать, являя правду нам,

Скреплять печатью славу прежних дней,

День пробуждать, дарить покой ночам,

Злодея тяжким обрекать скорбям,

Ведя к раскаянью; крушить твердыни

И повергать во прах дворцы гордыни.[13]

Перед нами исторический цикл, достойный во­ображения Шекспира - да что там! достойный твор­ческого воображения нашего Бога, Который из Свое­го воображения сотворил Шекспира, а также вырас­тил и развил человеческую историю по тем законам, которые искало и обнаружило это воображение. Для еще более полного примера мы отсылаем читателя к историческим пьесам Шекспира и, в качестве допол­нительной иллюстрации, к тому факту, что его вели­чайшие герои, оказавшись на пороге смерти, раз за разом облегчают перенапряженный ум пророчеством. Эти пророчества порождаются светом воображения, очищенного от искажающей тусклости, благодаря исчезновению всех земных надежд и желаний, - све­том воображения, пролившимся на факты опыта. Эти пророчества и есть примеры совершенного действия исторического воображения.

Те же самые принципы действуют и в толкова­нии отдельной жизни; и пожалуй, у воображения нет более здорового и благодарного занятия, нежели пы­таться восстановить жизнь человека по фрагментам, которые только и доходят до нас из истории даже самых благородных представителей человечества. Как все это применяется к прочтению евангельской истории, мы оставляем читателям для серьезного размышления.

Настало время перейти к еще одной области, где послушное воображение действует в радостной сво­боде - к сфере, которая принадлежит непосредствен­но поэту.