Страница 4 из 13
Домой он меня не пригласил - нельзя, его институт закрытый, дом под присмотром, но то, что он мне сообщил было просто елеем на душу. Оказывается Иван, мой друг Ваня, сохранил большую часть спрятанного в революцию имущества.
А дело было так, едва Ваня демобилизовался из Туркестана и получил направление на рабфак в Москву, он немедленно нашел и собрал все мое имущество. Собственно, это не было все, многие люди к тому времени были арестованы, а имущество конфисковано, но большая часть всего уцелела. Понятно, что хранить это у себя, в общежитии, Иван не мог - опасно. Но в Подмосковье поселилась его родная тетя, монашка из разогнанного большевиками монастыря, вот ей-то он и отвез мое сокровище. О тете не знал ни кто, - она была родней по матери, т.е. другой фамилии, и Ваня, и тетя абсолютно хранили тайну родства. К ней мы и направили свои стопы.
Пару часов езды электричками: у Ивана был свой безопасный план езды с пересадками, и мы у цели. На стук в калитку к нам выходит старушка в черном, сухонькая, маленькая с таким благостным выражением лица, что хоть икону пиши! На улице она не высказала ни каких признаков радости от встречи с племянником, но в доме расплакалась навзрыд. "Ванечка, что ж так долго не приезжал?!" -все причитала она. "Тетя Вера, ну ты же знаешь, чего мне стоит из дома вырваться, а не то, что из Москвы! Людмила хоть и знает, что развод для меня это конец карьеры, а ревнует к каждому столбу! Третью секретаршу меняю из-за нее, хоть волком вой. Это вот отправил на моря, в Сочи, восстановили там пару санаториев, ну, и приехал" - Иван поглядывает оправданием и на меня. Тетя Вера опустила глаза, тихонько вытирая их краем платочка, и замолчала, засуетившись возле стола.
Я стал рассматривать дом хозяйки. Удивительная простота и достоинство, ничего лишнего, но то, что есть, действительно необходимо. Домишко маленький, зал и кухонька с русской печью, которая и служила монахине кроватью. Возле печи пару махоньких, закопченных старинных икон, даже лики на них трудно разобрать. Возле икон теплится лампада. Ухваты висят на крючьях, вбитых в стену. На полице несколько чугунков и пара тарелок. В зале большой святой угол с красивейшей, огромной лампадой, вероятно, храмовой - так она велика. На нескольких полках - стопка льняного белья. Стульев нет, стол и две лавки возле него простые, рубленные, выскобленные до белизны. "Тетя Вера, - начал Иван, - ты не суетись, мы с от. Антонием не надолго, сама знаешь за чем приехали. Кстати, познакомьтесь -это иеромонах Антоний, ну, а это моя тетя Вера, монахиня Сенклетикия!" Матушка взяла благословение. "Ваня мне много рассказывал о вас, батюшка, слава Богу - живы. Я уж и не верила, что дождусь хозяина вещей, боялась, что будет с ними после моей смерти. ан, нет, Господь устроил! Ну, тогда давайте доставать".
Мое сокровище было спрятано под печью, несколько больших деревянных чемоданов с оббитыми железом углами. В одном лежали ризы и монашеское облачение, несколько комплектов воздухов и покровцов. Когда открыли этот чемодан, по комнате распространился едкий запах нафталина. Хозяйка засмущалась: "Вы уж не обессудьте, батюшка, это я от моли доклада, а оно эка как провонялось!" А у меня катились слезы, я вспоминал, как темными ночами мы, прячась, носили все это по домам. Мое монашеское облачение! Сколько радости было, когда я забрал его от Лаврских портных, а одел-то пару раз!
Ваня явно занервничал из-за задержки. Поняв это, я перешел к следующему сокровищу. Боже Ты мой, а это откуда?! В чемодане лежало с десяток Антиминсов, у меня же был только один! "Это я собрал, - тихо сказал Ваня, -что на рынке в войну, что из Туркестана привез. солдаты сапоги Антиминсами натирали, для блеска. Не мог смотреть на кощунство. Сам не стал священником, думаю, хоть так послужу".
Кроме Антиминсов, в чемодане были служебные книги, крестильный ящик, серебряный Евхаристический набор, ладан, флакон Мирра, которое от времени невероятно загустело, и что-то еще.
В третьем ящике были книги, много книг. Я брал их и, как бы встречался со старыми друзьями, наставниками. Книги были явно не все. "Да, - как бы поняв мою мысль, сказал Иван, - много книг пропало. Не совсем удачно и доверителей нашли - в голод двадцатых распродали, а некоторых хозяев арестовали с конфискацией имущества. Может, и оставались запрятанными по домам, но не будешь же новых хозяев просить искать - за Библию садят, антисоветчиной считается!" "Да что ты, Ваня, дорогой, это же подвиг просто - сохранить такое среди всего бывшего за эти годы ужаса! Спасибо, родной, спасибо!" -слезы застилали мне глаза, я едва выговорил слова благодарности.
Но это было пол дела, найти-то нашел, а провезти как?! Пассажирских поездов практически нет, да и риск огромный - что милиция, а что - босяки. Опять помог Иван. Чемоданы были опечатаны и опломбированы как груз его института. Меня он переодел в "столичное", со своего плеча, выписал документы на сопровождение груза и посадил в пассажирский поезд, в мягкий вагон. Уже в поезде, в кармане подаренного пиджака, я нашел деньги и конверт с длинным письмом от друга...
Да, вот так я съездил в Москву. А дома меня ждали. Это такое необходимое чувство для человека - что его ждут. Когда я уезжал, то не думал об этом. Но когда первый попавшийся мне человек так щедро одарил меня приветствием с теплой радостной улыбкой, стало понятно - я тут нужен, меня тут ждут.
Это сейчас не возникает вопросов, как довезти вещи домой, а тогда ведь и лошадей-то по-хорошему не было. Меня довезли, и кто - участковый милиционер на стареньком, трофейном БМВ! И не только довез, но и чемоданы помог внести домой. А потом были посетители, по поводу и без, приходили люди, приходили и приходили. Я не мог дождаться того времени, когда останусь один со своим сокровищем, со своим прошлым, но они шли. Нет, они, конечно же, не могли и догадаться, кто меня встречал в Москве, и что я приехал с деньгами, которые этим труженикам, как говорится, и не снились. Они шли с едой - яйцо, хлебушек, мука, пойманная детьми рыбка. Я поставил самовар, подарок монахини Сенклитикии, и мы пили чай, настоящий! Пусть, и реденький, и до вечера много-много раз перезаваренный, но настоящий чай!
Но вот настал вечер, мои дорогие прихожане разошлись и я один. Прежде всего - книги, что тут осталось у меня, и Времени не было особо разобрать. Главное, что увидел, так это Добротолюбие на месте. Златоуст, Ефрем Сирин, Григорий Палама, Патерики, часть книг была на греческом языке, некоторые - даже на латыни. Подзабыто все изрядно, но, думаю, разберемся. Несколько книг я увидел не своих, чужих. По всей вероятности, тетка Ивана была хранительницей не только моего сокровища. Подписи:
иеромонах Нифонт, схиигумен Павел, послушник Даниил, где вы, отцы всечестные?! И я почувствовал огромную ответственность перед Богом и святыми новомучениками российскими за то, что жив. Перед Церковью, наконец.
Последнее, меня очень мучило, как быть со службой? Об этом спрашивала в Москве и монахиня Сенклитикия, служу ли я, как она выразилась, у "сергианцев". В той обстановке было не до богословских диспутов, да и вообще я до них неохоч еще с революции 14 года - надиспутировали 17-й! Но вот отсутствие законного, Так сказать, служения, меня беспокоило. Кроме того, возвращение ко мне всего служебного и духовного я, во многом, воспринял как призыв к службе и не только тайной, подпольной. Хотя, к этому времени, у нас в поселке и сложился отличный приход, приход старого понимания, не как доход на храме, а как общность людей любящих друг друга о Господе. Несколько смущало количество Антиминсов на руках, при подсчете, их оказалось около полутора десятка. Что это, просто доверие на сохранение святыни, мощей, наконец, или что-то другое? И, не мало сумняшеся, я стал искать приложение своим силам в Русской Православной Церкви Московского Патриархата.
Весьма быстро и, на удивление, без особых трудностей, я был принят в клир одной из епархий.
"Отец Антоний, - перебиваю я рассказ старца вопросом, - а как же говорят, что Вас сразу не приняли, что дети отказались и прочее?".
" Да нет же, я же говорил тебе, что монах я от семинарской скамьи. Это другая история. У меня долгое время обретался некий отец Алексий, Вот он был и потомственным царским протоиереем, и детей имел, которые от него отказались. Больше всего обидел сын-фронтовик - генерал. Герой Союза, перед батькой дверь захлопнул. И на архиерея он попал так, что пока тот не почил, так от. Алексий и прихода получить ни где не смог.