Страница 66 из 68
Надо сказать, что до поездки к батюшке мама была малограмотная: во время войны родители не смогли ее учить, так как детей было много, лаптей и одежды на всех не хватало, и дети сидели дома, вышивали, пряли, занимались хозяйством. После поездки к батюшке мама стала удивлять меня своим правильным и глубоким понимаем Священного Писания, частыми размышлениями о вечности; она очень любила книгу "Суд за гробом преподобной Феодоры". Когда бы я ни пришла домой, заставала ее за книгой. Еще она полюбила духовную поэзию и очень много стихотворений знала наизусть, а раньше от сильных головных болей у нее была плохая память.
С первой поездки мы привязались к батюшке всей душой и стали часто к нему ездить, испрашивая на все дела его благословения и молитв. Ничего без его благословения не делали. Особенно любили, когда он служил Литургию, такого молитвенного подъема мы нигде не встречали.
Проповеди его были особенные, каждое слово врезалось в сердце. Однажды он произнес проповедь, которая навсегда осталась в памяти. Своим тихим старческим голосом батюшка сказал: "Дорогие мои, возлюбленные мои, покайтесь, пока еще Господь терпит нас". Из его глаз брызнули слезы и как ручейки побежали по ланитам. И в храме почти все молящиеся зарыдали. Его призыв к покаянию был пронизан такой любовью к падшим людям, что проник в самые потаенные места спящей совести.
Незадолго до смерти у мамы от серьезного заболевания сердца отнялась левая рука. Она уже с трудом передвигалась, у нее была сильная одышка и боли в сердце. Вдруг мама стала меня упрашивать отвезти ее к батюшке, на что я боялась согласиться, так как накануне у нее был сильный сердечный приступ, а дорога предстояла нелегкая, здоровым едва под силу. Но мама настойчиво просила, и я не могла ей отказать, надеясь на молитвенную помощь о. Серафима, хотя, если судить по ее состоянию, маму нужно было везти прямо в больницу.
Всю дорогу я со страхом смотрела на маму и ее страдания, которые она мужественно старалась скрывать. Уста ее шевелились в непрестанной молитве. Я больше всего боялась, что она умрет в дороге и я не успею довезти ее до о. Серафима: у нее был сильный сердечный приступ, губы посинели, мучила одышка, кинжальные боли в сердце. Слава Богу, к утру мы добрались. Была пятая неделя Великого поста 1979 года. Отец Серафим не разрешил нам быстро уезжать, благословил помолиться. Мы прожили целую неделю в просфорне при храме.
По молитвам батюшки мама прекрасно себя чувствовала, и, несмотря на длинные постовые службы утром и вечером, скудное питание, пребывание без всякого отдыха днем, у нее не было ни одного приступа.
В день Похвалы Божией Матери после Литургии батюшка перед отъездом благословил нас зайти к нему. Когда мы пришли, келейница мать Иоасафа нас упорно не пускала, ссылаясь на то, что батюшка слаб и никого принимать не будет. Мы не могли доказать, что батюшка благословил нас именно сегодня к нему зайти. Сопротивляться было бесполезно, и я уже стала настраивать себя на обратную дорогу, а мама смиренно вышла, и я увидела, как она прислонилась головой к глухой стене батюшкиной кельи и со слезами на глазах что-то шептала. Я подошла к маме, чтобы сказать, что бесполезно тратить время, пора уезжать домой. Но не успела я проговорить это, как услышала взволнованный голос келейницы: "Где здесь женщина с девочкой? Батюшка зовет их к себе".
Когда мы вошли в гостиную, батюшка выходил из кельи с большим медным крестом, в белом подряснике, он был чем-то похож на прп. Серафима Саровского. В это время нам с мамой показалось, что он передвигался не касаясь пола, шел как бы сверху. Мама упала перед ним на колени. Батюшка подошел вначале ко мне, благословил, целуя в голову. Я почувствовала такую легкость, как будто не было тела. Подойдя к маме, он крестом осенил больную руку, хотя мама не успела его предупредить о том, что левая рука у нее не поднимается. И вдруг у меня на глазах мама подняла больную руку, говоря: "Батюшка, рука исцелилась!"
Отец Серафим перстом дотронулся до рта, сделал знак молчания. Потом проговорил маме: "Не сразу, но скоро все, все твои болезни утихнут", - и стал подготавливать ее к переходу в вечную жизнь.
Когда мы с мамой возвращалась домой, по молитвам о. Серафима, она очень хорошо себя чувствовала и говорила: "У меня такое состояние, как будто бы нет тела, ничего не болит". У нее не было ни одного сердечного приступа. Она даже пожелала проведать своего сына, и мы с ней семь километров шли пешком в непогоду, когда снег проваливался под ногами. При этом у нее не было одышки, а такие расстояния она не проходила очень давно и по дому передвигалась с большим трудом, большей частью лежала в больницах.
Через два с половиной месяца мама умерла, подготовленная о. Серафимом, зная свой смертный час, исповедовавшись и причастившись, с молитвой на устах.
Я всегда относилась к о. Серафиму как к святому человеку. Последнее его благословение, обращенное ко мне, было такое: "Доченька, всегда будь с Господом, с Ним ничего не страшно, а я за тебя всегда-всегда молиться буду".
Да, его молитвы и после его блаженной кончины очень часто спасали и помогали мне во всех сложных жизненных обстоятельствах".
Раба Божия Анастасия (ныне покойная) из г. Каховки Херсонской области страдала болезнями ног, у нее были гнойные раны, ноги сильно отекали, но она все терпела с молитвой. Ее довезли до батюшки с большим трудом, на носилках. Батюшка, находясь в келье, духом провидел это и послал келейницу "пригласить Анастасию из Каховки", хотя до этого не был с ней знаком. Встретил ее очень ласково, благословил, укрепил духовно, и по его молитвам назад она поехала на своих ногах.
Был еще такой случай, приведу его, не как пример чудес и прозорливости, но как пример подхода батюшки к духовной жизни. Однажды за трапезой у него спросили: "Батюшка, а как Вы определяете бесноватых?" Он ответил: "Есть бесноватые, а есть просто психически больные люди. Я веду человека в храм. Если он психически больной, но духовно здоровый, то во время Божественной Литургии стоит и молится спокойно, мирно. А если он бесноватый, то начинает подпрыгивать, причем подпрыгивает высоко, порой на метр. Это значит, человек не здоров; вот тут уже, конечно, нужны духовные врачества".
Батюшка никогда не отчитывал. Он советовал часто причащаться и собороваться. У него соборовали постом каждый понедельник; соборовались в основном люди духовно больные, бесноватые. Причем батюшка сам не соборовал, соборовали отец Григорий и отец Леонид. И, конечно, во время соборования люди больные, бесноватые вели себя соответствующим образом.
А вот воспоминания отца Алексия Семкина, духовного чада батюшки Серафима: "Я приехал к батюшке весь в грехах, думал, что сейчас он на меня как закричит: "Вон отсюда, такой-сякой! К архиерею!" Но он выслушал и сказал: "Ну, ничего-ничего". И не наложил никакой епитимьи, и сам меня просил не накладывать на людей никакой епитимьи. И сколько я у него ни был, он ни разу мне не сказал: "Да ты что?! Что ты сделал?!" Только: "Ничего-ничего, как-нибудь, как-нибудь". И уезжал я от него всегда прямо весь "окрыленный".
Вот что интересно. Когда еще только я подъезжал, было такое ощущение, будто в голове "рука ворочается". Даже если батюшка где-то лежал за шторками, помирал - он всю жизнь там помирал, - а у тебя рука прямо в голове вращается. Это ощущение оставалось и на обратном пути. Но потом вдруг - раз! - и все, отпустило. Прямо чисто физическое было ощущение.
Отец Серафим отличался тем, что у него абсолютно не было ничего показного. Да, я знал, что он исцелял бесноватых - это было известно. К нему приезжали люди, чтобы получить здоровье. Но он ничего над ними не читал, никаких последований, не совершал никаких возложений рук. Для меня это очень много значило, потому что я вспоминал пример преподобного Серафима Саровского.
Со мной был такой случай. Однажды я к нему приехал и говорю: "Отец Серафим, я хочу рукоположиться". Он отвечает: "Это очень хорошо. Да, надо рукоположиться". - "Вот у меня есть соображения рукоположиться там-то, там-то..." - Потому что в Москве тогда невозможно было рукоположиться.