Страница 31 из 86
«Православие, — пишет П. Евдокимов, — вложило один из мечей в руку патриарха, другой — в руку императора, единство цели, образующее единство двух властей. Это знаменитая «византийская симфония», о которой говорит шестая Новелла Юстиниана»[1128].
Это единство двух властей легко устранило из виду различия между божественными заповедями и гражданскими законами. Говоря об этом различии, Иосиф Волоколамский отмечает, что в самом деле заповеди Божьи и каноны соборов, вдохновленные Святым Духом, перемешаны с древних времен с гражданскими законами и что это дело отцов Церкви. В качестве примера он приводит знаменитый Номоканон Николая Черногорца[1129].
В таком идеальном обществе авторитет суверена громко прославляется, «святые каноны повелевают почитать императора и не входить в ссору с ним. Ни первосвященники до этого, ни четыре патриарха, ни Папа Римский, когда он был на вселенском соборе, не осмеливались действовать иначе»[1130].
Тем не менее основной вопрос оставался следующим: является ли авторитет государства компетентным в делах сугубо церковных? Перед этими проблемами, которые остаются всегда актуальными, можно сказать, что Восток искал не столько решение вопроса о «компетенции», сколько связь данного положения с божественными заповедями. Иосиф Волоколамский после провозглашения суверена «господом господствующих, которому Бог передал всю власть», спешит показать, как святые оказывали сопротивление несправедливым приказам, не колеблясь бороться до самой смерти. Именно так должен вести себя каждый христианин[1131].
Тогда становится понятным, почему Σκήδη Βασιλική, нравоучительное сочинение, предназначенное «нашему пребожественному и благочестивейшему императору Юстиниану смиренным дьяконом Агапетом» (VI в.), имело беспрецедентный успех[1132]: автор представляет императора, с одной стороны, равным Богу, а с другой стороны, жестко ограниченным божественными заповедями, законами и традициями отцов.
Так, строго говоря, речь идет не о «приписывании суверену Божественной власти», а скорее о подчинении Божественному Провидению, которое избрало некоторые народы и их законных правителей для выполнения своих замыслов в истории на пользу вселенской Церкви.
3. Конкретные обязанности человека в обществе
Негативный и позитивный принципы
Порядок требует, чтобы начинали с того, чтобы воздерживаться от зла: «Что ненавистно тебе самому, того не делай никому» (Тов 4, 16). Никто в самом деле не хочет понести ущерб от кого бы то ни было. Таким образом, не следует наносить вред никому. Духовное зло, согласно терминологии Писания, называется соблазном. Человек — соблазн для своего брата, когда он является для него причиной падения и когда он отвращает от верности Богу (ср. Мф 18, 6)[1133].
Внутреннее расположение, диаметрально противоположное любви, называется ненавистью. Глагол «ненавидеть» (μίσεΐν) можно встретить, в частности, в Первом послании ап. Иоанна. Иногда он приобретает абсолютный смысл: желать зла, чтобы умертвить (ср. 1 Ин 3, 15). Первые христианские писатели, говоря о ненависти, находятся в той же экзистенциальной перспективе, что и Писание[1134]. Ненависть проявляется в презрении (εξουδένωσις) к ближнему, когда испытывают страх, как перед чем‑то отвратительным, его ненавидят[1135]. От этого презрения рождается большое количество несправедливости в мире людей. Но, обращаясь к монахам, авва Дорофей предупреждает их об этих двух грехах перед ближним: судить (κατακριναι) и сквернословить (καταλαλήσαι)[1136].
Позитивный принцип взят из Евангелия от Матфея (7, 12): «Итак, во всем как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними»[1137]. Так, первое благо, которое ищут для себя, есть спасение. Любить ближнего, таким образом, станет в первую очередь искать его спасения[1138].
Но так как спасение является сложным понятием, обозначающим дары божественного человеколюбия, человек, подражая милосердию Бога во всех областях, «не имеет ничего более божественного, чем доброта и благотворительность»[1139].
Пример христианской жизни
Подать добрый пример есть обязанность каждого христианина: «Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф 5, 16). Если вся природа есть откровение Бога[1140], то еще более слава Бога воссияет в образе совершенных христиан, живых иконах Христа.
Обязанность подавать хороший пример касается всех людей, в особенности тех, кто занимает ответственные должности в христианской общине[1141]. Но наиболее действенной проповедью является личный пример святых. Это одна из причин, объясняющих их почитание, которое литургический год разворачивает в единую цепь вокруг личности Христа — совершенного образа для подражания. Поэтому неудивительно, что христианская традиция всегда считала размышление или чтение жития святых стимулом духовной жизни[1142].
Братское взаимное друг друга исправление — дело любви
Первой формой любви к ближнему, говорит Иоанн Златоуст, является «проявлять заботу о своих братьях и работать на их спасение»[1143]. И поскольку Бог так определил, что «люди будут исправлены людьми»[1144], монахи считали особым актом любви обличение согрешающих[1145].
Иосиф Волоколамский защищает эту практику против всех возражений, так как она кажется ему необходимой в общинной жизни, чтобы прославлять Бога едиными устами и единым сердцем[1146]. Мы ударяем кнутом лошадь, удаляющуюся с правильной дороги, говорит он, и не причиняет и нам страдание враг, чтобы спасти жизнь?[1147]
Когда речь идет об общем благе, о правилах отцов, следует поправлять даже и настоятеля, но, полагает Феодор Студит, пусть это будет сделано «теми, кто выделяется среди других своим знанием и своим благоразумием»[1148].
Обличение предполагает суд. Так, есть согласие в том, что лишь «духовный судит о всем» (1 Кор 2, 15)[1149]. Остается решить, кто есть «духовный» в конкретном случае. Народные пророки, «Христа ради юродивые», почитают своим особым призванием говорить правду в лицо сильным мира сего[1150]. Иосиф Волоколамский полагает, вслед за Василием, что эта задача возложена на тех, кто лучше других знает Писание и заповеди Божьи[1151].
Во всяком случае, следует, чтобы обличаемый «был убежден в любви и в опыте того, кто его исправляет»[1152]. «Если кто‑либо смущается, когда его осуждают или порицают из‑за страсти, это знак того, что он ей предавался осознанно. Напротив, выносить бестрепетно порицание или обличение показывает, что был увлечен или предавался страсти неосознанно»[1153].
Служба слова
В человеке, центре вселенной, говорит С. Булгаков[1154], звучат струны всего творения. Мир учит человека словам. Дар слова — одна из великих прерогатив человеческого существа. Правда, что аскеты, в свою очередь, были особенно внимательны к злоупотреблениям даром речи. Против них есть лишь единственное средство: упражняться в молчании. Но смысл этой жертвы — «научиться говорить»[1155].
Уста также находятся на службе у Бога, и это в основе своей есть вселенская миссия. «Когда ты живешь в молчании аскезы ради, — читаем мы в Житии се. Кирилла Филеота[1156], — тогда молчание хорошо, когда это не так, но ты молчишь из страха побеспокоить, молчание вредно».
Григорий Богослов считает, что он получил как свою личную миссию служить Богу словами, быть «устами Христа»[1157]. По его мнению, дар слова есть «наиболее драгоценный дар неба», образ Логоса Бога, так как «Он, имеющий много названий, особенно радуется, когда его называют Словом»[1158].
Тем не менее все будут осуществлять это право по–разному. Церковь есть тело, что предполагает многообразие функций. «Один наставляет, другой учится»[1159]. Право и обязанность говорить, проповедовать божественные истины связаны со священническим служением[1160]. Монахи, которые не были священниками, нисколько не спешили вступать в разговор с кем бы то ни было. Памв, прежде чем ответить на вопрос, заставил ждать четыре дня вопрошающих, пришедших издалека; в конце концов он написал свой ответ на песке[1161].
Может случиться также, что обучение будет возложено на того, кто, однако, не связан со священническим служением. Didaskalos (наставник) по Оригену есть тот, кто совершенен[1162]. Восхождение к совершенному созерцанию дает власть и часто принуждает говорить о Боге[1163]. Молчание, вдохновленное дьяволом (σιωπή; παρά; τού διαβόλου), было бы, по словам Варсануфия[1164], молчанием духовного учителя, который не интересуется своим учеником.
Являясь самим по себе слабым инструментом, человеческое слово участвует в божественной силе, когда оно соединено со Словом и «согласно Духу»[1165]. Тогда божественная мощь дает своим служителям язык, «рассекающий, как меч»[1166]. Благодаря Духу христиане могут говорить с пониманием между собой о невыразимых тайнах, схватывать за множеством слов и понятий единственный смысл, общаться в истине, в духовной κοινωνία[1167].