Древний патерик

49. Надлежит нам, возлюбленные, жизнь святых отцов, исполненную добрых дел и назидания, приводить на память, чтобы утвердить мудрование наше. Итак, узнавши многое, что служит к преуспеянию в ангельской жизни, попытаемся рассказать немногое, особенно служащее к вашей пользе. Пришел недавно муж, старый возрастом, седой волосом, в особенной одежде, свидетельствовавшей об ангельском образе, с кротким и благообразным лицом, показывающим чистоту души и его человеколюбие. Его сопровождал другой, молодой по летам, но престарелый разумом и утвержденный помыслом. Когда спрошены они были мною, откуда идут и зачем, кротко и тихо сказал старец: мы, о христиане, монахи одного из фиваидских монастырей. Привлечены же были к сей жизни некоторым святым мужем, у которого была великая некая неизъяснимая добродетель, так что от всех почитался сей святой за великого и богоносного мужа и для спасения душ их имел духовное и богоугодное слово. Он, живя благочестиво и будучи славен по жизни, достиг до управления монастырем сообразно с своим образом жизни. Одного брата, долговременным опытом искушенного в подвигах, послал он за некой нуждой монастырской в Египет. Когда брат замешкал вне монастыря, пострадал болезнью, свойственной рыбам. Они, когда вынуты бывают из воды, тотчас подвергаются смерти. То же случилось и с сим братом. Ибо от долгого пребывания вне монастыря подпал он греху блуда.

Имея же совесть свою обвинительницей такого греха, и не надеясь скрыть от других и не перенося стыда ради такого дела, побоялся возвратиться в свой монастырь, ибо таков конец греха: грех не только лишает добродетели, но и делает чуждым Богу, еще же облачает стыдом и бесчестием, когда узнают о нем. Добрый же чина нашего пастырь, узнав о совращении брата, начал вздыхать, и плакать, и стенать о погибели брата, и не столько о грехе его, сколько об отчаянии его. Ибо говорил: блюстись всячески должно от греха, как от многоглавого змия, потому что под разными предлогами старается войти в нашу душу. Когда же случится грех, или по немощи, или по собственному изволению, или от насилия диавольского, не должно дозволять долго держаться ему в душе, но как впадшим в болезнь скорее прибегать к врачеванию и, не отчаиваясь в спасении, исхищать себя у диавола. Ибо не принимать врачевства покаяния значит не верить человеколюбию Божию. Собрав же своих учеников, вошел с ними в рассмотрение, что нужно делать для спасения брата, не потому впрочем, чтобы сам не знал, что нужно делать (ибо не было бы справедливо ему управлять и пасти, если бы не знал, что полезно его овцам), но для того, чтобы дать упражнение другим и испытать, какое друг к другу сохраняют они расположение. Братья же все, как бы одна душа, сказали: кого захочет он послать отыскать его и возвратить, все готовы на сие служение.

Сие и сделал добрый оный и благий муж, ученик истинного Пастыря, положившего душу Свою за овец Своих: он послал нас сюда, других же в другие страны, чтобы множество посланных могло как-нибудь найти искомого. — Поелику же я очень удивился их такой любви и попечению о согрешившем, то сказал ему: есть ли, блаженный, какое-нибудь воздаяние добрым и худым в будущем? Сказал мне он: поистине, о христианин, есть воздаяние за то, о чем думаем днем и ночью, и что делаем, за деяния злые и добрые. И в подтверждение сказанного, простерши руки к небу, клялся, что намерен рассказать мне об откровениях, которые случилось некоторым видеть. И сильно плача, начал так рассказывать нам: один пресвитер из наших стран, муж чудный и много времени проведший в подвиге и со многим старанием прилежавший к чтению Священных Писаний, рассказывал мне следующее: была у меня, — говорил он, — сестра девица, молодая летами, но приобретшая старческий разум. Она проводила все время в посте и воздержании. Она сидела однажды около меня и вдруг, отклонившись на спину, легла безгласна и бездыханна целый день и ночь. На следующий день в тот же час, как бы от сна вставши, была она в страхе и ужасе. Когда же я спрашивал, что такое случилось с ней, она просила меня до тех пор оставить ее в молчании, пока не пройдет немного страх душевный и получит она удобство и легкость для рассказа о том, что ей было показано.

Ибо, говорила она, превышает зрение и слух то, что видно было ей хорошего и худого. В слезах провела она много дней, и сама не хотела слышать слова от кого-нибудь, и не говорила с самыми близкими, часто же имена некоторых вспоминала со слезами и, стеная, оплакивала их. Я большое имел желание узнать о виденном ею; она же едва уступила просьбе и начала говорить так: в оный час, когда я сидела около тебя, два некие мужа, седые волосами, сановитые по виду, одетые в белую одежду, пришедши и взявши меня за правую руку, приказали следовать за ними. Один же из них, держащий в руке жезл, простер его к небу и отверз его, приготовляя нам доступ внутрь его. Потом, взявши меня, приводят на некое место, где стояло великое множество ангелов, двери же и храмины были выше всякого слова. Когда же я вошла внутрь, вижу престол возвышенный и многих обстоящих там, красотой и величием превосходящих тех, кои стояли вне. На престоле сидел некто, Своим светом всех освещающий, к Которому припадая, все поклонились. Ведшие меня повелели и мне поклониться Ему. Услышала же я, что Он повелел вести меня и показать все, для вразумления еще находящихся в жизни. Они тотчас взяли меня за руку и приказанное им исполнили.

И, пришедши в некое место, вижу великое множество творений, красоты несказанной, облеченных в различные одежды, блестящие золотом и драгоценными камнями, и храмины разнообразные, и живущих в них мужей и жен великое множество в чести и славе. Показывая каждую, говорили мне: это суть епископы, праведно и свято начальствовавшие над людьми; это же клирики и миряне, из них одни в своем служении просияли, другие целомудренно и праведно пожили. Там, брат, увидела я пресвитера сего селения и клириков, которых знаем и я, и ты. Увидела множество дев и вдов, жен, в браке честно поживших; из них многие были из знакомых, иные из нашего местечка, другие из различных мест, с которыми случилось быть вместе на праздниках мучеников, о иных же, которых и не знала я, просила я ведших меня сказать что-нибудь. Они же сказали: из различных городов и мест они; одни упражнялись в подвижничестве, иные же пожили каждый в своем состоянии, некоторые во вдовстве провели большую часть жизни и сокрушаемы были скорбями и многими бедствиями. Есть из них некоторые, в девстве и вдовстве сначала павшие и за покаяние и многие слезы опять восстановленные в прежний чин. Взявши меня оттуда, отвели меня в некоторые места, страшные по виду и ужасные для зрения, исполненные всякого плача и рыданий.

Намереваясь же начать рассказ о сем, в такой пришла она страх, что слезами омочилась вся одежда и от страха рассказываемого прерывался ее голос, язык же ее невольно запинался, двигался, не издавая звука. Но, принуждаемая мною, так начала она говорить: видела я места столь страшные и ужасные, что ни зрением, ни слухом нельзя понять; о них предстоящие мне говорили, что они приготовлены для всех нечестивых и беззаконных и для тех, которые в мире назывались христианами, но много зла делали. Там видела я печь разжженную и издающую страшное некое клокотание. Увидевши ее и ужаснувшись, спросила я: для каких нечестивых приготовлено сие? Они же сказали: для вчиненных в клир, из сребролюбия же и беспечности Церковь Божию оскорбивших и в постыдной жизни проживших без покаяния, — в числе их ясно сказали и имена некоторых, иных из городских, о которых и сам ты слышал, что они постыдно жили, некоторых же и из моей церкви. Я же, трепеща, возгласила: ужели для находящихся в клире и девстве приготовлены такие бедствия? Один же из бывших вдали, отвечая, сказал мне: бедствия, девица, назначены им соответствующие нечестию их против Бога и неправде их против ближнего. Ибо ни тех, кои страдают там, не презирает Бог, ни тех, кои делают неугодное Ему, не оставляет без наказания. Всем за доброе и злое воздает по достоинству Бог всемогущий. Еще отошедши, остановились на месте, полном глубокой тьмы.