Страница 28 из 41
А между тем в "Menschliches, Allzumenschliches" он уже высказывает очень определенно, хотя и несмело, те суждения свои о нравственности, которых он уже держался до конца жизни: в предисловии в "Zur Genealogie der Moral" он сам на это указывает. И раз мы желаем дойти до источника ницшевского мировоззрения, раз мы хотим узнать, как "родились" его новые убеждения (а ведь в этом все наше дело), мы не вправе видеть в его "позитивистических" произведениях только опыты самолечения. В них уже нужно искать и в них есть уже все то, что впоследствии привело Ницше к формуле "по ту сторону добра и зла", к апофеозу жестокости, к прославлению эгоизма, к учению о вечном возвращении, к Wille zur Macht - и даже к идеалу сверхчеловека. При внимательном их изучении мы убеждаемся, что они иногда нам более говорят об их авторе, нежели страстные речи Заратустры и тот безудерж надорванного творчества, который проявился в "Антихристе". Так что историю о самолечении приходится принять с большими ограничениями и даже пока совсем отвергнуть.
Гораздо более важным и потому заслуживающим более внимательного рассмотрения является другое объяснение, на которое мы уже вскользь обращали внимание читателя. Ницше говорит, что в "Menschliches, Allzumenschliches" он поставил себе задачей "защищать жизнь против страданий и отклонять все заключения, которые, подобно ядовитым губкам, вырастают на всякого рода болотистой почве - страдания, разочарования, пресыщения, одиночества". Это уже несомненно метод отыскания истины - хотя, конечно, и отрицательный. Нам остается только проверить его годность. Точно ли он приводит, может привести к "истине", или наоборот (ведь с методами и это бывает) - уводит от нее? Обратимся опять к опыту Ницше. Рассуждая о Сократе и его учении, он говорит: "Философы и моралисты обманывают себя, полагая, что возможно вырваться из decadence'а, объявив войну этому последнему. У них нет сил спастись, все приемы, которые они изберут как средства спасения, будут сами лишь выражением decadence'a - они меняют лишь форму, но сущность остается той же. Сократ был лишь одним недоразумением. Стремление к ясному дневному свету, к разумности во что бы то ни стало, желание сделать жизнь светлой, холодной, осторожной, сознательной, безынстинктивной, противоборствующей инстинктам - все это было только болезнью, новой болезнью, а отнюдь не возвращением к "добродетели", к "здоровью", к "счастью"...
Быть принужденным бороться с инстинктами, это формула decadence'a: пока жизнь развивается, счастье равнозначуще инстинкту". (41) Все это относится к Сократу и к его проповеди борьбы с самим собою или "теории исправления", как выражается Ницше. Побороть в себе dйcadence считается безусловно невозможным. Сократ - декадент и все попытки спастись будут лишь новым выражением декадентства, упадка. Он не годится в учителя, и самое его учение должно быть целиком отвергнуто. Ну, а сам Ницше? Помимо того, что в оставшихся после него бумагах сохранились заметки, в которых он сам признает себя духовно близким Сократу ("Сократ, нужно признаться в том, так близок мне, что мне приходится постоянно бороться с ним"); (42) в том же восьмом томе, в котором осуждается мораль исправления как безнадежный способ спасти безнадежно погибших людей, мы встречаем, в предисловии к статье о Вагнере, следующие слова: "Я, так же как и Вагнер, сын нашего времени, dйcadent: только я понял это и боролся с этим, философ во мне боролся с этим". (43) Но ведь самая борьба, как мы сейчас видели, есть только "болезнь", только новое выражение декадентства.
По поводу Сократа Ницше необыкновенно решительно выступил с суждением о бесплодности всякого рода попыток к борьбе с "декадентством", и даже тысячелетняя, никем доселе не оспаривавшаяся слава мудреца не заставила его смягчить свой приговор о знаменитом греке. Когда же дело коснулось его самого - теории словно не бывало. Оказывается, что не только можно бороться с декадансом, но что за такой борьбой обеспечен верный успех - хватило бы лишь мужества, настойчивости и энергии. "Сама жизнь, - говорит в другом месте Ницше, вознаграждает нас за нашу упорную волю к жизни, за такую длинную борьбу, как та, которую вел я тогда с собою против пессимизма жизненной усталости... Мы получаем за это от нее великий дар, величайший из всех, которые она в состоянии дать - нам возвращается наша жизненная задача". (44) Но Сократ ли не проявлял мужества и энергии? А ему это не пошло впрок! Ницше же спасся и считает себя вправе вновь принять на себя великую миссию учителя людей, для которой оказался негодным Сократ. - Я сопоставил здесь два противоречивых суждения Ницше не затем, конечно, чтоб уличать его в непоследовательности. Здесь важно лишь то обстоятельство, что он, имея все "объективные" данные причислить себя к погибшим людям, декадентам, Сократам - не только не причислил себя к этой категории, но наоборот, торжественно и уверенно отделил себя от нее.
В этом сказалась не черта Ницше, а черта общечеловеческая. Никто из нас, несмотря ни на какую внешнюю очевидность, не подпишет себе нравственного приговора. Это неотъемлемое свойство человеческой природы, о котором большинство людей, благодаря разного рода возвышенным учениям, ничего и не слыхало. Не слыхал об этом и Ницше, пока учился у Вагнера и Шопенгауэра. Но уже в "Menschliches, Allzumenschliches" он дает себе об этом ясный отчет, "есть ли у человека змеиное жало или нет, об этом можно узнать не прежде, чем когда кто-нибудь наступит на него пятой. Женщина или мать сказала бы: не прежде, чем когда кто-нибудь наступит ногой на любимого человека или ее дитя. - Наш характер гораздо больше определяется отсутствием известного рода переживаний, чем тем, что мы пережили". (45) Так было у самого Ницше. Пока обстоятельства складывались благоприятно, мог ли бы кто-нибудь (и он сам в том числе) заподозрить в этом кротком, мягком, умевшим быть так глубоко и бескорыстно преданным человеке "змеиное жало"
Она пугала его теми опустошениями, которые она несла с собой людям, она представлялась ему чудовищной по своей бесплодности, ибо кроме уничтожения и отрицания, кроме нигилизма, она, по-видимому, ничего не могла дать. Но отречься от нее было не так легко. Ницше не первый и не последний боролся с ней. Мы видели, какие неимоверные усилия делал гр. Толстой, чтоб вырвать с корнем, выкорчевать из своей души все остатки эгоизма. Или Достоевский. Но эгоизм не только не ослабевал, а усиливался, и все в новой форме предъявлял свои права: у него, как у сказочного змея, вместо каждой отрубленной головы являлись две новые. Так было и с Ницше. Он торжественно заявляет: "Ты должен воочию убедиться, что несправедливость сильнее всего проявляется там, где мелкая, узкая, бедная, элементарная жизнь не может удержаться от того, чтобы ради своего сохранения не подкапываться исподтишка, но неизменно и неустанно, и не оспаривать права всего более высокого, великого, богатого". (46) В этих словах выражается не личное суждение Ницше, как может показаться с первого взгляда. Здесь оригинальна только форма, мысль же стара, как мир.
Все знали, что блаженны богатые духом, а нищие жалки и ныне, и во веки веков. В суждении Ницше заключается лишь эта давно всем известная аксиома. Он, восставший против всего, не только не дерзнул оспаривать ее, но безусловно принял ее за догмат, за noli me tangere. Но если он на словах отдал дань так глубоко вкоренившемуся в нас предрассудку, то всей своей жизнью он осуществил прямо противоположный принцип. Ведь нищий-то духом был он сам. Ведь он-то и подкапывался, он-то и подвергал сомнению все великое, высокое и богатое, и единственно затем, чтобы оправдать свою жалкую и бедную жизнь - хотя этот мотив всегда у него необыкновенно тщательно и последовательно скрывается. В дневнике 1888 года он сам так объясняет смысл "Menschliches, Allzumenschliches": "Это была война, но война без пороха и дыма, без военных приемов, без пафоса, без искалеченных членов - все это было бы еще идеализмом". Здесь лишь спокойно кладется один за другим на лед ряд заблуждений: идеал не опровергается, а замораживается. Здесь, например, замерзает "гений"; немного дальше "святой"; еще дальше герой обращается в толстую ледяную сосульку; под конец замерзает "вера", так называемое "убеждение"; значительно охлаждено и сострадание - почти всюду окоченевает "Ding an sich". (47) Это удивительно меткая характеристика "Menschliches, Allzumenschliches": в немногих словах - полный итог двух больших книг.