Донских О.А.

2. Второй общей особенностью является типизирующее, классовое, общинно-групповое, партийное мышление. Человек рассматривается как представитель определенной общественной группы и как таковой представляет главные черты этой группы. Иосиф вполне в духе Аристотеля рисует собирательный идеальный портрет благочестивого человека — “Ступание имей кротко, глас умерен...” (Для сравнения: святой Нил заведомо признает физические и духовные различия между людьми — “разньство велие имеют телеса в крепости, яко медь от воска”, и, разумеется, не выстраивает собирательного типического образа). Для святого Иосифа еретик также является представителем определенного типа, такого, который заведомо вреден, в принципе не подлежит исправлению и которого надо выжигать каленым железом. Они для здешней жизни погибли навсегда, и относиться к ним нужно соответственно — физически и нравственно уничтожить. Наступая на нестяжателей, Иосиф провозглашает: “Где суть глаголющей, яко не подобаеть осужати ни еретика, ниже отступъника?

Се убо явъствено есть, яко не точию осужати подобаеть, но и казнем лютымъ предавати...” [8] Ответ заволжцев: “...Все заволжьские старцы положили тому посланию старца Иосифа свидетельства от божественнаго Писания спротивно, что некающихся еретикоаъ и не покаряющихся ведено заточити, а кающихся еретиковъ и свою ересь проклинающих Церковь Божия приемлеть прострътыма дланма, грешных ради Сын Божий воплотися, прииде бо възыскати и спасти погыбших” [9].

Обращаясь к эпизоду с Гоголем, я хочу обратить внимание на одну особенность: Гоголь говорит от себя, Белинский — от имени передового общества, от имени тех, кому “тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей”. Гоголь, разумеется, из их числам уже исключен. “Преступление” Гоголя состоит в том, что из “нашего” он становится “не нашим”, переходит в один лагерь с “литературным холопом” князем Вяземским [10]. Для Белинского общество разбито на группы, и отдельные люди вполне исчерпываются некоей общегрупповой характеристикой. Одна из таких групп, например — православное духовенство. Ничего доброго в нем нет. Оно “гнусное” и “находится во всеобщем презрении у русского народа”, который “по своей натуре глубоко атеистический”. Но вершиной группового деления, несомненно, является разбиение по критерию — “наш — не наш” [11]. Наши — передовые, не наши — отсталые, наши — прогрессивные, не наши — ретрограды, и т.п. [12] “Нашим” в кредит приписываются все добродетели, “не нашим” — пороки. Поэтому, кстати, самое страшное преступление — измена классу, группе. Гоголь был “нашими” вседушевно зачислен в передовые люди, в “великие вожди на пути сознания, развития и прогресса”, и вдруг громко провозгласил идеалы, которые прямо противоречат главным критериям передового существования — православность и верность трону.

Вот и пришлось вождю группы с искренней сердечной болью отчислять Гоголя из числа передовых людей.

Та же ситуация и в начале XX века (с замечательным дополнением, что авторы “Вех” на примере Азефа и др. прямо описали в качестве одного из пороков передовой интеллигенции ее очень растяжимую моральную терпимость в отношении к “нашим” [13], предсказав тем самым будущую травлю самих себя как “не наших”). В то время, когда вся передовая интеллигенция напрягала все силы в неравной борьбе с силами реакции, “Вехи” выступили с неуместной и несвоевременной проповедью самоанализа и самокритики и подчеркнули факт морального саморазоблачения революционных сил. Партийно мыслящие люди справедливо восприняли выступление “Вех” как измену. “Справедливо”, потому что любые партийные цели относятся к социальным группам и только во вторую очередь — к отдельным людям. “Наши” — т.е. партийные труженики левых сил солидарно посчитали, что такое могли написать лишь враги, “не наши”. И поехал П. Н. Милюков с лекциями по России громить ренегатов и, конечно же, от имени “всей мыслящей России”, из которой он исключил Н. Бердяева, С. Булгакова, С. Франка.

3. И, наконец, третья общая особенность названных эпизодов духовной жизни России — партийное мышление требует однообразия. Есть, например, примечательный момент, отличающий позиции преподобных Нила и Иосифа в отношении Писания и Предания: для Иосифа характерно признание абсолютного авторитета написанных текстов, для него мнение — “всем страстям мать”; Нил Сорский относится к написанному с разумной осторожностью и устанавливает своеобразную градацию авторитетности, ибо “писания многа, но не вся божественна суть”. В свой черед, духовная жизнь русской интеллигенции, подобно настроенности иосифлян, состоит в убежденном “прогрессивном единомыслии” [14].

Итак, в первой половине XVI и в начале XX веков в России победили идейные течения, отличительной чертой которых является четкое разделение общества на “наших” и “не наших”, чистых и нечистых, ориентация на единомыслие и, соответственно, на истребление общественного зла путем государственных реформ, а не путем личного подвига. (Я думаю, что не случайно эти победы по времени предшествуют в одном случае правлению Ивана Грозного, в другом — коммунистической диктатуре, но на прямой связи здесь настаивать, по крайней мере, опрометчиво) [15]. Для того чтобы убедиться, что сопоставление не случайно, попробуем выяснить метафизические предпосылки расхождений сторон. Еще три цитаты:

Занеже, государь, по подобию небесныа власти дал ти есть небесный царь скипетр земного царствиа силы да человекы научиши правду хранити...

Преподобный Иосиф Волоцкий

Ничто так не подчинено строгости внешних условий, как сердце, и ничто так не требует безусловной воли, как сердце же... Птица любит волю; страсть есть поэзия и цвет жизни, но что же в страстях, если у сердца не будет воли?..

В. Белинский

Только философский материализм Маркса указал пролетариату выход из духовного рабства, в котором прозябали доныне все угнетенные классы.

В. Ленин [16]

Эти высказывания по времени совпадают с приведенными выше. Первое, принадлежащее Иосифу Волоцкому, предписывает князю в качестве высшей цели научить подданного хранить верховную правду. И правда, опираясь на “правило доброго закона”, позволит иссушить потоки беззакония и неправды. Для Иосифа очевидна абсолютная ценность правды и как божественной истины, и как божественной справедливости [17]. И в этом у него со святым Нилом расхождения нет. Но Волоцкий игумен понимает, что в обществе, где царит произвол, никакая справедливость невозможна. Чтобы служить правде, князь должен служить закону. Интересно определение закона как “доброго”, потому что оно означает, что возможен и недобрый. Правда же не может быть доброй или нет, она — “правда” без всяких атрибутов.

Если в понимании правды Иосиф и Нил не отличаются друг от друга, то пути к ней они мыслят по-разному. Иосиф убежден, что спасение, личная реализация божественной правды возможно только через Церковь, опирающуюся, в свою очередь, на однозначную соборную интерпретацию Писания. Церковь же он понимает как жесткую и властную организацию [18]. Но церковь как организация может нормально функционировать только в обществе, где соблюдается закон (таким образом, сам Иосиф отстаивает идеал законности, и винить его в тиранствах Ивана IV можно не в большей степени, чем Франциска Ассизского в отступлении его последователей от идеала нищенствующего ордена). Больше того, он считает, что с древности церковные и гражданские законы слиты в одно неразрывное целое, и отделить их друг от друга невозможно [19].

Нил, разумеется, общественной роли Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви ни в коей мере не отрицает, но отношение к ней, как и к Писанию, у него более личное, оно опосредуется разумом инока, а не внешний законом [20]. К правде ведет разум — “Егда бы сотворите ми что, испытую прежде божественного писания: я яще не обрящу согласующа моему разуму в начинание дела — отлагаю то, дондеже обрящу”; “самая добрая и благолепная делания с рассуждением подобает творити. Вся действуемая мудрованием предварят: без мудрования бо и доброе на злобу бывает” [21]. Разум для Нила Сорского — это инструмент реализации свободы человека, тот инструмент, который отрицается Иосифом (“мнение — второе падение”). Причем, следует еще иметь в виду, что разум у Нила выступает как одно из качеств сердца. Сердце, душа управляет этим могущественным инструментом, реализуя через него свою свободу.