Страница 27 из 37
В этом и заключается один из основных "секретов" второй мировой войны на восточном фронте, который никогда не раскроют никакие ученые и умные рассуждения о стратегии и тактике советской армии. Война не малой кровью, а такой большой, которую до сих пор еще не видел мир - вот основа победы советских войск.
6. Встреча с врачом
Болезнь избавила меня от участи четырех последних офицеров нашего батальона, заплативших своею жизнью за преступную тупость высшего командования и хаос, царивший в армии.
Я уже поправлялся и стал вставать, собираясь выписываться из полевого госпиталя. Но у меня сильно начали болеть ноги и мне было трудно ходить.
Однажды, когда я стоял у входа в больничную палатку, ко мне подошел военный врач. Лет тридцати пяти, с двумя орденами на груди, он носил погоны капитана медицинской службы. Как выяснилось несколько позже, это был старший врач госпиталя.
- Ну как здоровье, товарищ старший лейтенант - обратился он ко мне.
Я ответил, что собираюсь выписываться.
- А ноги как?.....
- Да не особенно.
- Вот что, оставайтесь пока здесь, а так как в общих палатках обстановка весьма тяжелая, то переходите в мою личную палатку. У меня стоит совершенно пустая койка. Вы на ней и устроитесь. Побудьте у меня, отдохните. Ведь, после этого побоища дивизия, очевидно, пойдет в тыл на формирование.
Я согласился и прожил у него неделю.
Это был интересный человек. В детстве он был беспризорник и жил под железнодорожными вагонами, в парках, в подвалах и в пустых камерах 94 теплоцентралей.
Он вступил в комсомол и выбился в люди. Впоследствии - закончил школу, какой то техникум, работал на стройках, а затем попал в медицинскую академию и стал врачом. С 1935 года - член ВКП(б), участник советско-финской войны, дважды орденоносец.
Но самое замечательное было то, что этот человек буквально чуть ли не бледнел и трясся при упоминании имени Сталина. Более ненавистного имени для него не было.
Когда он немного познакомился со мной и понял, что он имеет дело с человеком достаточно трезво и критически относящимся ко всему происходящему, он стал делаться все откровеннее и откровеннее.
- Поймите, я был ничто - говорил он.- Я всем обязан советской власти, ибо из простого, бездомного, уличного мальчишки, стоявшего на грани преступности и имевшего в перспективе большую уголовную "будущность", я превратился в человека с высшим образованием, во врача.
И комсомол и партия привлекли меня по чисто идейным причинам; мой партийный билет не был для меня просто "путевкой в жизнь", берущейся во имя карьеры. Нет, я любил, и партию, и наш советский строй, и те великие идеи, за которые мы боремся уже почти тридцать лет..
Но я, в конце концов, понял, что это все мираж. В нашей стране нет никакой демократии, нет никакой "диктатуры пролетариата", нет даже диктатуры партии..... Есть только чудовищно кровожадная, жестокая и свирепая диктатура правящей, партийно-бюрократической верхушки, цепкими когтями вцепившейся во власть и, мечтающей о своей уже не всероссийской, а все мирной диктатуре.
Они подавили не только народ, они подавили и нас партийцев...
Из политической партии, имевшей когда то принципы внутрипартийной демократии, какую то, более или менее, нормальную партийную организацию, мы превращены в послушное стадо более привилегированных и приближенных чиновников, через которых диктаторы осуществляют все свои мероприятия......
Нет партии, ибо то, что есть - это не партия, а развращенная до мозга костей своими мелкими алчными стремлениями, раболепная и жадная банда лакеев, низкосклоняющаяся перед хлыстом своего хозяина, и умеющая только говорить:
"Чего изволите-с?"
Посмотрите на наших комиссаров. Ведь какой вздор и вранье им не преподносят сверху, они с серьезным видом и с убеждением, что это так и 95 должно быть, повторяют его красноармейцам.
И понимаете, что самое удивительное! - воскликнул он - люди настолько уже стали какими то роботами, так разучились самостоятельно мыслить, что перестали понимать сущность всей этой остроумной "механики". Я нахожусь особенно в глупом положении, ибо не только ненавижу Сталина, но ненавижу и немцев. И чем кончится эта моя внутренняя борьба на "два фронта" - трудно сейчас сказать!
Он замолк... В железной печурке потрескивали дрова; приятное тепло наполняло палату. Отблески огня дрожали на потолке, переливались, создавая мягкий полусвет.
Потрясенный его взволнованной и полной ненависти речью, я молчал. Мне ясно было, что это не комедия и не провокация. Все было понятно и еще лишний раз подтверждало то, что давно было известно.
7. Тоска
Серые сумерки спускаются на землю. Бесконечные снега сереют, сливаются с темным зимним небом. Стволы деревьев одиноко чернеют среди беспроглядной вечерней мути... Падают снежинки....
Иногда налетающий откуда то ветерок шумит в верхушках сосен, мерно раскачивающих своими вечнозелеными вершинами....
Бои закончились.... Зимние сумерки, снега, снега, снега и бесконечная тоска.... Тоска и леденящий душу ужас обреченности, обреченности смертника, ожидающего своей очереди идти на казнь. "Сегодня я вытянул один из счастливых номеров лотереи смерти, которые достались немногим" - думают оставшиеся в живых. "Но это разве выход из положения... Ведь это только отсрочка того что неминуемо должно быть! "Что же делать?" - и, думая так они лихорадочно ищут выхода, но немногие находят его.
- --
Жалкие остатки полка и дивизии расположились в лесу. Растянуты палатки. Их очень мало, но людей еще меньше и, поэтому, всем есть место. Небольшие походные печурки, поставленные в палатках, успешно борются с зимним холодом и побеждают его. В палатках тепло, пока ярко пылает в печурке огонь. Скромный походный светильник, робко мерцает крошечным огоньком, давая еле заметный полусвет.
Нас собралось в палатке около десяти человек. Командир хозяйственного взвода, пожилой, солидный человек, каким то чудом уцелевший в этой бойне, два полковых писаря, два ординарца, повар, несколько связных солдат компания разнокалиберная по своему составу, но единственно 96 возможная после таких боев.
Тихо.... Слышно как гудит пламя в печке, да трещат дрова. Каждый думает свои невеселые думы, вспоминает погибших друзей. Раздались звуки гармоники и знакомая мелодия столь популярной в армии "Землянки", наполнила палатку.
"Гаснет в дымной печурке огонь,
На поленьях смола - как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза...."
Свежий, звучный тенор одного из сидящих в палатке, захватывает всех остальных. Невольно вспоминается "мирная" жизнь (какая бы она не была), огромный шумный город, родные, друзья, знакомые и еще многое другое.
"Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой,
Я хочу, чтобы слышала ты
Как тоскую в разлуке с тобой".
Грустные и, вместе с тем, близкие многим звуки мелодии, проходят в душу, невольно заставляют присутствующих подхватить слова знакомой песни и теперь певец поет на фоне маленького импровизированного хора.
"Ты теперь далеко, далеко,
Между нами: леса и снега,
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага!"
"Пой гармоника вьюге на зло!
Заблудившее счастье зови,
Мне в холодной землянке тепло,
От твоей негасимой любви!.....
Шумит в лесу зимний ветер... От его порывов, ударяющих в стенку палатки, вздрагивает робкий огонек нашего светильника. Откуда то доносятся разрывы немецких снарядов; все молчат, думая что то невеселое.
Глава 8
СНОВА В ТЫЛУ
1. В колхозной деревне
Эшелон, состоящий из товарных вагонов, уносил остатки разбитой дивизии на восток.
Нас, оставшихся в живых и не раненых, было только около четырехсот человек. Свыше семи тысяч человек оставила дивизия на фронте и в полевых госпиталях за несколько дней совершенно никому ненужных, неудачных боев.
После почти трехдневного пребывания в вагоне, мы, темной февральской ночью, выгрузились на товарной станции города Калинин. Так назывался теперь один из старейших русских городов, который всюду и всегда был известен как Тверь.
Разбитый, сумрачный город; всюду следы бывших здесь боев. Проходим окраину и снова ночной, сорокакилометровый марш, по накатанному снегом шоссе Москва - Ленинград. К 97 утру пересекаем полотно Николаевской (ныне Октябрьской) железной дороги, и размещаемся в ближайших деревнях.