Страница 3 из 49
О том, сколь сердцевинное место занимает в православии созидание именно внутреннего облика человека, мы можем вспомнить словами преподобного Серафима Саровского, напомнившего, что пост, молитва, милостыня - не главное в духовной жизни, а лишь средства для стяжания Духа Святого. Мы можем обратиться и к мысли святого Феофана Затворника: "внешний строй Церкви и все порядки - богослужебные, освятительные и дисциплинарные, не суть главное, а служат только к выражению, воспитанию и ограждению внутреннего нравственно-религиозного строя христиан11".
Но где берет начало этот самый "строй"? Где найти чертеж, материалы и силы, необходимые для возведения той внутренней храмины, о которой русская поговорка говорит: "храм не в бревнах, а в ребрах".
Человеку не дано воссоздать Церковь апостолов, он может лишь присоединиться к ней. Но для этого он должен прежде всего ее увидеть. Хомяков однажды определил Церковь как "единство Божией благодати, обитающей во множестве разумных творений". Мысль по сути и верная и красивая, но слегка тавтологичная (Божия Благодать ведь и так едина) и слегка монофизитская ("Церковь есть благодать", то есть Дух, тогда как на деле она как раз есть историческая, земная плоть - даже если вслед за апостолом Павлом Церковь понимать как "тело Христово"). Оставаясь с рамках хомяковских терминов, корректнее было бы сказать о Церкви как единстве разумных творений, свободно приемлющих действие Божией Благодати...
Но, следовательно, увидеть Церковь - значит увидеть людей, в которых сила Божия действует. "По тому узнают все, что вы Мои ученики... ".
Старец, отец духовный
Древний монашеский афоризм говорит, что никто никогда не стал бы монахом, если бы однажды не увидел на лице другого человека сияние вечной жизни.
"Люди объезжают кругом весь свет, чтобы увидеть разные реки, горы, новые звезды, редких птиц, уродливых рыб, нелепые расы существ и воображают, будто видели нечто особенное. Меня это не занимает. Но знай я, где найти рыцаря веры, я бы пешком пошел за ним хоть на край света", - признавался С. Кьеркегор12.
Предание, как уже говорилось выше, есть антропологический феномен. И совершается он в отношениях между людьми. Значит, первое, с чего начинается Предание - со встречи с человеком. В "Духовном луге" рассказывается о святом старце, который совершал Литургию с употреблением еретического Символа веры, но в сослужении ангелов. Встретив возражение со стороны православного, старец спросил ангелов - почему они сами не предупредили его об опасности. "Видишь ли, Бог так устроил, чтобы люди научались от людей же", - был ему ответ. И поистине - "Как призывать Того, в Кого не уверовали? как веровать в Того, о Ком не слыхали? как слышать без проповедующего?" (Рим. 10:14).
Так что же именно передавалось от учителя к ученику в ходе проповеди и научения? "Главной целью было воспроизводство не текста, но личности учителя, новое, духовное рождение от него ученика. Именно это - живая личность учителя как духовного существа - и было тем содержанием, которое передавалось из поколения в поколение", - резюмирует В. С. Семенцов13.
Итак, рождение - вот то слово, которое вбирает в себя и неслыханную новизну переворота, происходящего в человеке, принимающего в себя новый опыт бытия, и ту неавтоматичность и негарантированность передачи духовного опыта, которая слишком хорошо видна и в истории Церкви, и в ее сегодняшнем дне. И если мы говорили о том, что, входя в Традицию, человек становится таким, каким он еще не был, то в своем максимальном выражении это и есть не что иное, как перевоплощение: "Стать тем, чем не был - своего рода смерть и рождение" (блаженный Августин14).
Рождение бесконечно далеко отстоит от просто научения. Здесь мы видим не ученика, конспектирующего лекцию профессора, а послушника, живущего вместе с духовным учителем и впитывающего в себя его образ душевного устроения. Когда Лев Толстой в Оптиной недоуменно спрашивал Константина Леонтьева, как он, образованный человек, мог поверить, тот ответил просто - "Поживи здесь, так сам уверуешь15".
В монастыре у старца действительно надо жить, а не просто обращаться к нему как в справочную службу. Вот одно драгоценное свидетельство о встрече с "батюшкой": "Когда, кончив молитву, батюшка благословил меня и начал говорить, всем сердцем я стал внимать ему, но не словам, а тому новому и необычному, что рождалось в душе в его присутствии, что обновляло, возрождало, делало сильным" (Это - о московском духовнике отце Алексии Мечеве)16.
Рождение не может произойти само собой, "просто так". И не случайно в христианской литературе время от времени прорывается признание: "мы страдали, рождая тебя покаянием, мы породили тебя великим терпением, сильною болью и ежедневными слезами, хотя ты ничего об этом не знал. Иди сюда, мое чадо, я отведу тебя к Богу". Так пишет преподобный Симеон Новый Богослов своему духовному сыну. Является ли кощунством сказать такому духовнику - "отче!"? Протестанты запрещают называть пастырей этим словом. Что ж, - "они никогда, наверное, в своей жизни не знали людей, которых знали мы, никто не показал им в живом дыхании - что такое Святая Церковь, никто не прижимал их голову к своей груди, на которой холодок старенькой епитрахили, никто не говорил им: "чадо мое родное" - этих огнеобразных слов, от которых тает все неверие, и что еще удивительнее - все грехи17".
И апостолам заповедь Христа "никого не называйте отцом, кроме Отца вашего, который на небесах", наверное, тоже не представлялась столь однозначной, как нынешним протестантам. Апостол Иоанн во всяком случае обращается к своим ученикам - "детушки", и встречное обращение, очевидно, было соответственным. И апостол Павел не скрывает своей родовой боли: "ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием... Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!" (1 Кор. 4:15; Гал. 4:19)18. В Церкви мучеников мы видим те же отношения духовного родства. Папилу, пергамского мученика, судья спрашивает: "Есть ли у тебя дети?" Мученик отвечает: "Слава Богу, много". Голос из толпы поясняет: "Он называет своими детьми христиан!" Проконсул возмущается: "Почему же ты лжешь и говоришь мне, что у тебя есть дети?" И вот ответ Папилы: "Пойми, я не лгу, я говорю правду. В каждой области, в каждом городе я меня есть дети в Боге19".
И в девятнадцатом веке мы слышим то же самое: "Матерью будь, а не отцом к братии" - советует преподобный Серафим Саровский новопоставленному игумену20.
Итак, нет кощунства в именовании священника "батюшкой" и "отцом". Человек должен понимать, что единственный источник его жизни - в Боге. И в этом смысле православие понимает слова Христа "И отцом себе не называйте никого на земле: ибо один у вас Отец, Который на небесах" (Мф. 23:9). Вообще же духовный отец порождает не своего сына, а чадо Божие. Не себе он рождает сына, но Богу. И все же - эти роды происходят не без участия проповедующего и вразумляющего.
Несмотря на кажущуюся однозначность только что приведенных слов Христа, я дерзаю предположить, что даже самый убежденный баптист-евангелист у себя дома называет своего родителя отцом и не возражает, если его собственный сынишка говорит ему "папа". Здесь, как и по отношению к иконе: поклоняться и служить можно лишь Единому Богу. Но можно и нужно чтить то, через что и через кого мы узнаем о Боге и получаем дар жизни. "Богу одному поклоняйся", но - "чти отца твоего и матерь твою", и, конечно же, не забывай о своем духовном родстве.
Никого нельзя понудить обращаться к тому или иному человеку со словом "отец" (и, кстати, только упадком сословной этики можно объяснить, что сегодня некоторые священники представляются не "священник Александр", а "отец Александр"). Но и нельзя запретить проявления любви21. Нельзя запретить брата называть братом и духовного отца - батюшкой (между прочим, замечу, что обращение к священнику "святой отец" не принято ни в православии, ни в католичестве, и родилось оно в кругах духовно ленивых настолько, что не удосужились научиться даже нормальному христианскому этикету).