Страница 13 из 49
Протестантский способ толкования Писания метко определил святой Григорий Богослов: "Апостольское слово, только не по-апостольски понимаемое и изрекаемое96". Как многое зависит от того, каким образом люди прочитывают и понимают Библию - показывает еще разница судеб Латинской и Северной Америк. Северная Америка заселялась выходцами из Северной Европы - протестантами. И индейцы в ней почти исчезли. Латинская Америка была колонизована выходцами из южной, католической Европы. Индейцы выжили и смешались с пришельцами. Католические миссионеры в Латинской Америке их защищали и обратили к Евангелию. Объяснение нынешней "расовой чистоте" Северной Америки простое: сектанты, убежавшие из Европы с новыми воодушевлениями, себя считали "Новым Израилем", Европу - "новым Египтом", папу - фараоном, а Америку - "землей обетованной". Какая же роль в этом случае доставалось туземцам? - Естественно, роль ветхозаветных хананеян. В те давние, доевангельские времена Израилю было поручено уничтожить туземцев, захватить их города и земли. И вот новые евангелики решили, что аналогичная заповедь дана и им.
Церковная традиция экзегетики знает, что понимание Божественных заповедей углубляется по мере духовного роста людей97. Необходимость выяснить отношение к Завету, ставшему Ветхим, вынудила обратиться к истории христианских мыслителей. Протестанты, в своей антикатолической полемике настаивая, например, на актуальности ветхозаветного запрета на священные изображения, естественно склонились к такому принятию Библии, при котором Ветхий Завет не преображался в Новом, а механически соединялся с ним. Соответственно, война с индейцами получила у американских протестантов религиозную санкцию.
Православный принцип толкования Писания
Понимание Евангелия предполагает истолкование его. Если бы Писание было понятно само по себе - апостолу Павлу не пришлось бы его толковать с большими подробностями. Без его помощи - понятно ли было бы духовное значение истории Сарры и Агари? (Римл. 9). Буквы мало - нужен Дух. А Дух обитает в Церкви. Вот почему смысл имеет в букве только отправную точку, свое же раскрытие он получает в Предании. Подлинный адресат Откровения - Церковь.
А раз истолкование неизбежно, и никакого прямого и абсолютно-достоверного "отражения" быть не может - значит, надо думать о том, на каких путях и в чем можно ступить в ту "землю святую", о которой мы предупреждены, что ступить туда можно лишь сняв обувь (Исх. 3:5), и где Господь Сам, Своим действием откроет в сердце человека смысл того, о чем Он говорил в Евангелии... "Познавательно стяжавший в себе Бога уже не будет более нуждаться в чтении книг. Потому что имеющий собеседником Того, Кто вдохновил написавших Божественные Писания, сам будет для других богодухновенной книгой", - писал в Х веке преподобный Симеон98.
Православие, таким образом, четко определяет принципы библейской герменевтики. Здесь, прежде всего, необходим известный духовный опыт, озаренный тем Источником, который вдохновлял авторов Библии. Людей, у которых этот опыт в значительной полноте, именуют святыми.
При сравнении людей, чье мнение определяется как наиболее важное для истолкования Евангелия в православии и в протестантизме, нельзя не заметить следующих различий: Профессора богословия в протестантизме - единственный церковный авторитет: они вероучители и хранители церковной традиции. Протестантизм есть в этом смысле профессорская религия. С точки зрения выбора тех авторитетов, чьи толкования приемлются как наиболее веские, то придешь к следующему заключение, что Православие - это религия монахов и святых, а протестантизм - религия профессоров.
Заметив это различие, Константин Леонтьев решил: "Буду верить в Евангелие, объясненное Церковью, а не иначе99".
Христос Церковного Предания
Наше Предание сконцентрировано на личности Христа, с Которым мы таинственно общаемся и благодаря этому духовно растем. Справедливость этого утверждения вытекает из литургического опыта Церкви. Еще в эпоху арианских споров (начало 4-го века) защитники Православия настаивали, чтобы правило веры соответствовало правилу молитвы, и чтобы Таинства служили истоком богословских заключений. Например: раз мы крещены во имя Отца и Сына и Святого Духа - то и богословие должно учить единосущности Трех Лиц.
Эта христоцентричность церковного учения, основанная на евхаристичной традиции, не была нечто новым в христианстве. Личность Христа занимала центральное место еще с времен апостольской проповеди. Тот факт, что Евангелия были написаны не раньше большинства апостольских посланий, помогает понять, чем являлся Христос для ранней Церкви: первично было Его мистическое присутствие, вторично - учение; первичным был факт Его Воскресения, вторичным - другие обстоятельства Его земной жизни. И даже о событии Воскресения Христова Апостолы проповедуют не как о факте лишь Его жизни, но как о событии в жизни тех, кто принял пасхальное благовестие - потому что "Дух Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса, живет в вас" (Рим. 8:11); "Если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем" (2 Кор. 5:16).
Личность Христа в центре апостольской проповеди
Апостолы постоянно повторяют главное: Христос умер за наши грехи и воскрес для жизни нашей. Не цитируя дословно отдельные фразы из наставлений Спасителя, апостолы говорят о факте Христа и Его Жертвы и о Его воздействии на человека. В центре веры христиан не столько учение, сколько личность Христа. Апостолы проповедуют не Христа Учащего, а Сына Божия воплощенного и распятого. Если бы их проповедь излагала систему учения, то она не могла быть соблазном для эллинов и безумием для иудеев (1 Кор. 1:23).
В свою очередь, Евангельские рассказы центрированы вокруг пасхальных событий: на страдании, смерти и воскресении Иисуса Христа. Эти описания поучительно сопоставить с описанием казни первого христианского мученика - диакона Стефана. Евангелия говорят, что Христос боялся смерти в своем Гефсиманском борении. А вот апостол Стефан встретил свою смерть без колебаний и даже с радостью (Деян. 7:55-60). Из этого сопоставления у мунитов и иеговистов получается аргумент в пользу не божественности Иисуса. Может ли быть, - спрашивают они, - чтобы человек был более тверд, чем Бог?
Если человек никогда не вчитывался в Новый Завет и не представляет себе ту духовную среду, которой оппонируют апостолы, этот довод кажется логичным. Но при внимательном знакомстве апостольские тексты поражают следующей особенностью: если бы это были обычные фольклорные воспоминания учеников о любимом и обожествляемом ими учителе, их тексты всячески подчеркивали бы именно Божество Иисуса. Однако у апостола Павла и апостола Иоанна полемические интонации появляются не столько тогда, когда надо доказать, что Иисус - Бог, сколько, когда надо убедить читателя в том, что Иисус - человек. Море гностицизма и теософии, разлитое вокруг проповедников Нового Завета, отказывалось признать именно возможность воплощения Бога. Божественность Христа гностики готовы были допустить - но при условии, что телесность Он воспринял лишь кажущимся образом, как бы для педагогических целей. Апостолы возражают: утверждать иллюзорность телесности Иисуса значит утверждать и иллюзорность Его страданий и воскресения из мертвых, ибо то, что не умерло, не могло и воскреснуть. Если Христос умер и воскрес иллюзорно, а не реально, то иллюзорно и дело нашего искупления. Вот почему раннехристианская проповедь так решительно борется с докетизмом (иллюзорностью тела Христа).
Человечность Христа
Отсюда понятно, сколь значимы были для евангелистов предсмертные борения Христа. Они - доказательство Его подлинной человечности, Его сопричастности нам. "Христос боится смерти, но не трепещет, чем ясно обнаруживает свойства своих обоих естеств" (преподобный Иоанн Лествичник100). "Страх страданий составляет принадлежность человеческой немощи" (святой Григорий Нисский101). Православие подчеркивает, что, приняв нашу природу, Господь "усвоил наши немощи102" - в том числе и неприязнь к страданию и смерти... "Страх смерти - это природный страх: никто не хочет своего уничтожения, потому что смерть ... есть нечто Богопротивное", - поясняет В. Болотов103. Это не выбор между "да" и "нет", а да - сквозь нет. Это как борьба со штормом: несогласие с ним требует битвы. "Отче! избавь меня от часа сего. Но на сей час Я и пришел" (Ин. 12:27).